Возврат На Главную

Перейти В Раздел История, Религия, Наука

Перейти В Раздел Новая История

Перейти В Раздел Карта Сайта

Перейти В Раздел Новости Сайта

Перейти К Следующей Странице

 
Карикатура на археолога Ральфа фон Кенигсвальда (слева) и анатома Франца Вейденрейха, проводящих раскопки в Китае в 30-е годы прошлого века. Фото с сайта Russell Ciochon

Алексей Милюков

ПО ЭТУ СТОРОНУ ПОТОПА

Глава 1. Все реки куда-то текут
Глава 2. Легкий хлеб рационализма
Глава 3. Пилтдаунская наука
Глава 4. Ускользающая мишень [начало] [продолжение] [окончание]
Глава 5. «Повесть о настоящем человеке» [начало] [окончание]
Глава 6. Прыжок в темноту
Глава 7. Вычерпать море
Список используемой литературы

 

ГЛАВА 4. УСКОЛЬЗАЮЩАЯ МИШЕНЬ

Часть I. Уговор дороже правды

1.

В 1925 году французский историк и антрополог Вейзон де Праден написал в своей книге «Археологические подделки» («Fraudes Archeologiques»):

«Нередко встречаются ученые мужи, одержимые какой-либо предвзятой идеей. Они не идут на научные подлоги, но в угоду своим теориям не гнушаются препарировать факты. <...> Стратиграфическое расположение образцов, которое [такой ученый] выполнит, в конечном счете окажется настоящим обманом. Обманом во имя предвзятой идеи, на который добропорядочный человек пошел более или менее осознанно. Такого человека мошенником никто не назовет. Я часто был свидетелем подобных случаев. И если не называю имен, то не оттого, что их не знаю».

«Такого человека мошенником никто не назовет». А между тем историю пишут победители. И как – хорошо известно. Наверное, можно было бы «понять и простить» исследователей XIX века, чересчур увлеченных дарвиновской гипотезой в качестве руководящей идеи – ведь при разглядывании в микроскоп не только инфузория туфелька казалась простейшим существом, но и само устройство мира не представлялось столь сложным, каким оказалось нынче. Разумеется, что исследователи XIX века еще не знали ни генетики, ни биохимии с информатикой, однако по мере продвижения в познании мира можно было бы ожидать от ученых нарастающего изумления перед его открывающейся сложностью. Никто не назовет мошенником человека искренне заблуждающегося, ослепленного своим увлечением, но у честных исследователей такое ослепление при столкновении с реальностью всегда довольно быстро проходит. Однако ученые-естественники (о «физиках», напоминаю, речи не идет), уже пропитанные идеями рационализма, с первых же шагов свои «планы на будущее» обозначили вполне определенно. Изучая неизвестную картину прошлого, они стали реконструировать не тот мир, каким он когда-то был на самом деле, а тот, каким он должен быть по их представлениям. Они стали интерпретировать факты таким образом, чтобы они вписывались в их новую теорию.

В этой «истории», представленной нам исключительно в версии победителей, кажется уже почти невозможным отделить истину от лжи. Искажение фактов в пользу своей идеологии, сокрытие неугодных данных, и даже преследование инакомыслящих коллег – что это? Мошенничество или искреннее заблуждение?

Да и сама концепция так называемого «недостающего звена» – это заблуждение или подлог? Мучительные попытки нескольких поколений эволюционистов выдать очередные найденные останки какой-либо вымершей африканской обезьяны за эволюционного предка человека – это научная ошибка или осознанная дезинформация? Попытки, при которых до сих пор соблюдены все классические пилтдаунские манеры – подтасовки, игра в одни ворота, двойные стандарты, закрытие глаз на неудобные факты, тотальный подгон всей картины мира под свою «единственно верную» идеологию – это еrrare humanum est (человеку свойственно ошибаться) или политика осознанной лжи? «Такого человека мошенником никто не назовет»?

Но вот что показательно. Многие люди, не знакомые с реальным положением дел в палеоантропологии, до сих пор уверены, что так называемая летопись окаменелостей безоговорочно подтверждает теорию эволюции и происхождение человека от обезьяноподобного предка. Когда они слышат, что никаких предков никогда не было найдено, то искренне удивляются: «А как же все эти австралопитеки и синантропы с неандертальцами? Все эти сотни костей, костры, пещеры, орудия; все эти научные публикации, рисунки, схемы и музейные реконструкции волосатых предков с дубинами? Разве этого недостаточно?».

Однако давайте посмотрим, чего на самом деле стоят все эти «переходные формы» и «недостающие звенья».
 

2.

…Как ни велик соблазн завести разговор об этических последствиях дарвинизма, мы коснемся этой проблемы лишь мимоходом, поскольку в рассказе об антропологии начала ХХ века нам совсем уж без нее не обойтись. В отличие от классической позиции большинства антидарвинистов, я не стал бы прямо утверждать, что именно дарвинизм привел к тоталитарным режимам и идеологиям государств – коммунизму, фашизму, маоизму и т.д. Мы вроде бы договорились с читателем, что сам дарвинизм (как и фашизм с коммунизмом) являлся лишь следствием общественных умонастроений того времени, формой, в которой материализовались этические наработки всех предыдущих времен – сначала гуманизма с его культом человека, а затем рационализма с его превознесением «выгоды» и «целесообразности» любых человеческих действий. И сама по себе теория Дарвина не явилась какой-либо реальной причиной античеловечного мировоззрения в обществе той поры, но, повторяю, лишь пришлась ко двору, так как идеально вписывалась в общественные настроения.

Образно выражаясь, тень Маркса, Фрейда и Дарвина нависла над обществом, наступило «смутное время» для этических понятий – не только христианство, но и всякая «поэзия» в те времена получила в лице этой тройки мощного противника. И здесь мне хотелось бы отметить ряд событий антропологии, которые нельзя понять иначе как окрашенными в эти новые цвета, так как начало ХХ века ко всему прочему ознаменовалось еще и расцветом расизма в развитых странах Старого и Нового света.

Обложка книги Ф.В. Бредфорда «Ота Бенга: пигмей в зоопарке», 1992

.

В литературе есть классический прием – для понимания сути масштабного явления берется небольшая, как правило, «этическая» живая деталь, дающая представление о качестве всего события. Например, к 1904 году относится история с пигмеем по имени Ота Бенга. Американский исследователь Африки Сэмуэл Вернер привез на родину из Бельгийского Конго захваченного им пигмея, в котором углядел искомое недостающее звено меж обезьяной и человеком. Пигмей был женат, имел двоих детей, но, будучи привезенным в Штаты, в зоопарке Бронкса был посажен на цепь в обезьяньем вольере, вместе с орангутаном. Тысячи людей приходили поглазеть на живое «недостающее звено»... пока вся эта история не закончилась самоубийством пигмея.

Сегодняшние адепты дарвинизма пытаются любое упоминание об этой истории (как и упоминание о Пилтдауне) изобразить мерилом «занудства» критиков эволюции. Мол, история Ота Бенга не имеет никакого отношения к истории эволюционизма, так как лежит на совести отдельных представителей шоу-бизнеса, проявлявших в своей деятельности традиционный для Америки того времени расизм.

Возможно, это так и есть, но история пигмея – это лишь один маленький штрих, срез тогдашних событий и умонастроений – то есть, тогдашних представлений о мире, о нашем месте в нем, о справедливости и прочих «вещах призрачного происхождения». Просто шоу-бизнес? Единичный случай, не имеющий отношения к науке? Но в начале XX века каждый более-менее приличный музей естествознания хотел иметь в качестве популярного экспоната «утраченное звено эволюции», а именно – череп современного австралийского аборигена. Такое определение дал австралийским аборигенам сам Дарвин, следствием же коллекционной лихорадки стало то, что тысячи охотников (не в переносном, а в прямом смысле охотников-стрелков) устремились в Австралию за экспонатами. Австралийский исследователь Кен Хэм рассказывает об этих событиях:

«Аборигенов убивали как животных – сдирали с них шкуру, а черепа вываривали – это были излюбленные экспонаты для музеев – например, Америки, Англии и Германии. Приблизительно десять тысяч тел австралийских аборигенов было привезено в британские музеи – и всё это с целью подтвердить распространившееся заблуждение, что именно они, австралийские аборигены – «утраченное звено» эволюции. Американские ученые, кроме того, занимались сбором образцов так называемых «недочеловеков». В Вашингтоне, округ Колумбия, в Смитсоновском институте хранятся останки 15 тысяч людей различных рас».

Все это я говорю, возможно, с единственной целью – вопреки расхожему эволюционному штампу о Пилтдауне как о «единственной ошибке ученых-эволюционистов» (иногда называемой не иначе как курьезом) все-таки напомнить, что это, мягко говоря, не совсем так. Разумеется, отстрел и похищение аборигенов – грязный и преступный бизнес, но верно и то, что предложение подобного «товара» никогда не состоялось бы без конкретного «научного» спроса.
 

3.

Если питекантропа Дюбуа можно воспринимать как первое проявление пилтдаунского подхода в науке, как «пилтдаунскую генеральную репетицию», то Пилтдауном № 2 в терминах этой новой философии можно смело назвать находку из Брокен-Хилл.

Она была сделана в 1921 году, в тогдашней Родезии (ныне Кабве в Замбии, Южная Африка) рабочими горнопромышленной компании, занимающейся добычей свинца и цинка. Прорезав один из холмов глубокой выемкой-шахтой, рабочие наткнулись на пещеру, наполовину заполненную костями животных. Судя по всему, пещера в течение продолжительного времени являлась естественной ловушкой, в которую животные проваливались сверху через отверстие в потолке. Возможно также, что их останки накапливались, приносимые сюда сверху потоками воды. Люди в пещере никогда не обитали, но поверх костей животных нашлись и фрагментарные останки нескольких человек. Наиболее сохранившимся из них был череп мужчины, известный сегодня как ВН 1 (Брокен-Хилл-1), Кабве или Родезийский человек.

Этот череп вместе с другими скелетными фрагментами попал на стол уже известному нам Артуру Вудворту, одному из сообщников пилтдаунского открытия. Бывшего «завхоза» Британского музея мы находим в этот период уже во всей славе и непререкаемости авторитета мировой величины. На правах гуру и звезды антропологии именно Вудворд и сделал первое описание родезийского черепа.

Наивные христиане полагали когда-то, что все люди произошли из одного, божественного источника. Но отныне ученые, вооруженные идеями Дарвина, уже знали наверняка, что все люди произошли от животных предков, и, мало того – разные группы людей, в зависимости от «условий среды», эволюционировали с разной скоростью.

Если бы сэр (он уже был сэр) Артур Смит Вудворт узнал, что антропологи конца ХХ века назначат Родезийскому человеку возраст от 125 до 300 тысяч лет, он бы немало удивился. Дело в том, что Вудворт описал костные останки как практически современные, имеющие возраст не более 30–40 тысяч лет, но при этом содержащие «примитивные» обезьяньи признаки. Вывод ученого был однозначным – в то время, когда прогрессивные кроманьонцы колонизировали Европу, жители Африки находились еще на полуживотной стадии развития.

Расисты были в полном восторге от такого заключения – собственно, сама «наука» официально подтвердила их взгляды. Хотя ученые Британского музея с Вудвортом во главе ставили перед собой более «человечную» и совсем не расистскую задачу – всего лишь отсталостью африканской расы от остального человечества доказать справедливость эволюции…

.

Череп Родезийского человека. Фото с сайта Smithsonian Institute

Череп Родезийского человека из Брокен-Хилл (BH 1)

В 1928 году, стоило звезде антропологии уйти на пенсию, «дело о Родезийском человеке» легло на стол преемнику шефа, В. Пикрафту, по специализации орнитологу.

Мифологический уровень, заданный пилтдаунской святыней в антропологии, к тому времени был столь высок, что исследователи вроде Пикрафта уже не стеснялись крайне облегченного и, по сути, откровенно религиозного подхода в деле любых возможных доказательств эволюции. Пикрафт решил внести свою личную лепту в укрепление фундамента эволюционизма. Для начала он решил разобраться с черепом Родезийского человека «по-своему». На правах нового хозяина он описал череп так изящно, что эволюционистская предубежденность проглядывала даже в самом имени находки – «Cyphanthropus rhodesiensis». На человеческий язык это переводилось как «сутулый человек родезийский», точнее, «сутулочеловек родезийский», где «человек» даже не был выделен в отдельный род (есть люди, а есть сутулолюди), зато имел отдельную классификацию по месту жительства. Или Пикрафт в будущем ожидал от археологов новых находок «сутуло-человеков» из других регионов? Совершенно волюнтаристским образом сутулость вдруг стала эволюционным признаком, хотя идею об этой «сутулости» примитивных людей Пикрафт вывел не из каких-либо фактов, а исключительно из собственных фантастических представлений о ходе эволюции.

Как мы помним, в комплекте с родезийским черепом значились и некоторые другие части скелета. Преемник Вудворта на одной классификации не успокоился. Руководствуясь теми же собственными представлениями об эволюции, Пикрафт на основании обломков бедренных и тазовых костей (кстати, морфологически ничем не отличающихся от современных людей) «реконструировал» полный облик Родезийского человека, выставив его на всеобщее обозрение в Британском музее... Взорам посетителей предстало дикого вида существо, впрочем, не столько страшное, сколько комичное – носки у реконструированного отца африканских народов были сведены внутрь, а колени полусогнутых ног вывернуты наружу. Во всем его облике было, с одной стороны, что-то неистребимо эволюционное, а с другой – неистребимо птичье. Понятно, что эту реконструкцию делал не профессиональный анатом, а орнитолог. Понятно, что с точки зрения сотрудников музея эту реконструкцию делал «шеф», перечить которому многие из них просто не осмелились. Но также понятно и то, что эту реконструкцию делал человек, горячо любящий эволюцию и изо всех сил желающий ей «помочь» – невзирая ни на какую истину.

И всё бы ничего, но коса Пикрафта нашла на камень «пилтдаунской группировки». Профессор Ле Грос Кларк из Оксфордского университета, в то время еще активный сторонник пилтдаунского черепа (а авторитет этого ученого в научных кругах был бесспорен), в категоричной форме высказался против новаций Пикрафта. И в этом была своя определенная логика, ибо Пикрафта «здесь не стояло». Против рожна не попрешь – фальсифицировать историю может только тот, кто «круче», кто имеет статус фальсификаторов-первопроходцев – то есть, мы, настоящая научная элита, а не какие-то там выскочки-орнитологи. Или, выражаясь простым языком, «эти орнитологи совсем обнаглели, не уважают нашего Пилтдауна!». В конце концов Пикрафт решил не конфликтовать с отцами-основателями новой антропологической науки и снял свою реконструкцию в пользу их фальшивого пилтдаунского предка с подпиленной (ими же) обезьяньей челюстью.

…Но история Родезийского человека на этом не закончилась. В дни триумфа «первого англичанина» на Африку не обращали ни малейшего внимания, но позже, когда пилтдаунский подлог был раскрыт и взоры исследователей обратись в сторону черного континента, череп Родезийского человека очень даже пришелся ко двору новой, постпилдаунской антропологии.

Дело в том, что эта новая, активно утверждаемая эволюционистами теория африканского происхождения человечества имела лишь одну проблему, свойственную, впрочем, всем прежним и нынешним эволюционным построениям, а именно – отсутствие реальных доказательств. В данном случае – испытывала острый недостаток в останках прямых предшественников Homo sapiens, так называемых архаичных сапиенсов, на территории Африки. Африканская коллекция не может пожаловаться на скудость ископаемых останков обезьян, в ней хорошо представлены и находки так называемых «ранних людей», но между периодом последних Homo erectus (1,4–1 млн. лет назад по стандартной эволюционной шкале, далее – «с.ш.») и относительно «прогрессивных» Homo sapiens (100–200 тыс. лет назад) существует явная «вещдоковская» пропасть. Которая и ныне, к ужасу африканоцентристов, позволяет оппонентам делать неприличные намёки на то, что редкие находки непосредственных «предшественников» современного человека сами являются лишь пришельцами в здешних краях. «Сами мы не местные...».

Родезийскому человеку – 30–40 тысяч лет? Нет, такой «кузнец» эволюционной антропологии был не нужен. Времена поменялись, и теперь эво-антропология остро нуждалась в африканском предке современного человечества возрастом не менее 100–200 тысяч лет. Поэтому датировку Вудворта нужно было пересмотреть самым решительным образом!

Тут, правда, эволюционной фантазии мешал развернуться ряд досадных несообразностей. Во-первых, не пустым звуком было то, что все исследователи (и среди них антропологи мировой величины) до недавнего времени единодушно признавали молодой возраст Родезийского человека, считая его существом, относящимся к тупиковой ветви человеческого развития, хотя и дожившим до времени всемирной экспансии кроманьонцев. Во-вторых, с самим черепом всегда было «всё не так, как надо». Несмотря на многочисленные последующие раскопки и изучения знаменитой пещеры в Брокен-Хилл, обстоятельства, связанные с находкой главной реликвии – родезийского черепа, – всегда оставались крайне туманными и противоречивыми. Напомню еще раз, что останки были извлечены из раскопа не учеными, а рабочими, и, что называется, в прямом смысле «принесены с улицы». При этом первоначальное местоположение черепа и связь его с другими человеческими останками и орудиями навсегда осталась неизвестной; более того – череп, по некоторым сообщениям, был найден в стороне от других человеческих останков на пещерном уступе. Среди орудий труда, обнаруженных в пещере, были не только каменные инструменты (периода африканского «среднего каменного века», аналога европейского мустье), но и костяные. Однако самым неприятным обстоятельством для передатировщиков оказывалось то, что все человеческие кости, включая найденный череп, в отличие от костей животных были почти не минерализованы, что свидетельствовало в пользу их малого возраста.

Но, как говорится, деваться было некуда – эволюционизму в очередной раз нужно было «брать» и «творчески развивать» то, что имеется в наличии. На удревнение возраста черепа с официальным названием «Брокен-Хилл-1» набросились с таким энтузиазмом, что, кажется, даже перестарались. Среди нижележащей фауны пещеры археологи нашли останки ныне вымерших животных – одну из форм сервала и махайрода. Неизвестно, как они попали в пещеру – возможно даже, что были вымыты в другом месте, из более древних слоев, и принесены сюда водными потоками. Однако еще первым исследователям пещеры (не открывателям, а именно пришедшим за ними исследователям) было вполне очевидно, что кости сервала и махайрода явно более древние, чем неокаменелые человеческие останки. Против нынешних удревнителей возраста, казалось бы, работало и интуитивно понятное правило – датировать по «сопутствующей фауне» что-либо в такой свалке просто некорректно. Но сам по себе факт присутствия черепа Родезийского человека в этой «свалке» позволил удревнить его возраст сразу до 100 тысяч лет. Химический анализ (рацемизация аспартиновых кислот) для одного из костных человеческих фрагментов в 1974 году показал возраст порядка 110 тыс. лет, но был признан неточным, тем более, что и возраст требовался еще более солидный. Дальше – больше. Некоторое время спустя опять было решено «прицепиться» к сопутствующей фауне. Ученые Клайн и Райтмайр в 1998 году заявили о том, что по ассоциации человеческих останков с самой древней фауной в пещере можно говорить о 400–700 тысячах лет! Но и этот рекорд был побит. Мечтательно закрыв глаза, ученые Макбрирти и Брукс представили, что сервал и махайрод, гипотетические современники Родезийского человека, могли обитать в этих краях… целый миллион лет назад!

Впрочем, возраст в миллион лет для родезийца даже опытным эволюционистам показался чрезмерным. Были сообщения о попытках абсолютного датирования урановым методом, но подобные вещи, как и полученная «абсолютная» дата в 300 тысяч лет, представляются мне странными своей ситуационной анекдотичностью – для измерения чего может быть вообще в данном случае применен урановый метод? Для определения по образцам породы возраста пещеры, бывшей свинцовым месторождением? Или для измерения возраста останков человека и животных, обитавших в районе свинцового месторождения и уже по определению содержащих в костях высокую дозу свинца, накопленного, так сказать, «естественным» образом, то есть с пищей? На самом же деле «абсолютный» возраст для Родезийского человека был получен с учетом «сопровождающих культурных остатков», то есть, с оглядкой на технологию изготовления орудий труда, опять же, неизвестно, принадлежавших ли родезийцу в реальности.

Подобные кульбиты поражают своей «научностью» – очевидно, что для достижения нужного результата эволюционисты манипулировали данными фактически по своему желанию – могли хоть удревнить датировку родезийца по сопутствующей фауне (1,3 млн. лет у Макбрирти), хоть «обрезать» урановую с помощью «прогрессивного» типа орудий древних людей. Лично мне неизвестно, применялся ли к органическим неокаменевшим останкам радиоуглеродный анализ, однако ни в одном из сообщений упоминаний о нем я не встречал. Возможную причину предположить просто – считается, что этот метод надежно работает лишь в интервале до 50 тысяч лет, так что в данном случае к нему, видимо, просто не обращались – «не интересно»…

В конце концов современные удревнители возраста черепа встали перед нелегкой задачей. Оставалось рассматривать череп как «вещь в себе», то есть завышать ему возраст, опираясь исключительно на единственный признак – его собственную морфологию.

Хотя опора на морфологию в данном случае была скользкой как никогда. Череп из Брокен-Хилл не вписывался ни в какие известные критерии, будучи настоящей антропологической химерой. Формой свода и мощными надбровными дугами он походил на неандертальца, но лицевой частью почти не отличался от современного человека. Нынешним коллегам Вудворта, судя по всему, пришлось всё же некоторое время поломать голову над новой датировкой. С одной стороны эволюционизму нужен был не «обезьяночеловек», не переходная форма, а именно непосредственный отец первых эмигрантов-сапиенсов, некий «недосапиенс», лично породивший 100 тысяч лет назад сапиенса настоящего и доказавший бы, что человечество пошло именно из Африки. Такому отцу народов, учитывая его некоторую архаичность, надлежало иметь возраст чуть старше сапиентных ста тысяч. С другой стороны головной болью эволюционизма был уже упоминавшийся временнóй провал между последними африканскими хомо эректусами и первыми современными людьми. Желательно было протянуть эволюционную «руку помощи» и туда, во тьму веков. Антропологи почесали в затылке и… назначили черепу окончательный «точный» возраст 125300 тысяч лет (именно так!). Примерно тот же фокус проделали и с аналогичными африканскими предсапиенсами – находками из Бодо, Ндуту, Сале, Салданьи и другими[1].

*   *   *

…Таким образом, с помощью одной-единственной археологической находки из Брокен-Хилл адепты эволюционизма последовательно: а). провели в начале века «идеологическую работу» на неблагодарной ниве расизма; б). сделали тогда же фальшивую реконструкцию очередного «предка», по сути мало отличающуюся от пилтдаунской подделки и в). закрыв глаза на все изъяны и загадки в биографии, дали в наши дни брокен-хилльской находке «пилтдаунскую должность» на том участке, где эволюционизм испытывает особый недостаток в доказательствах.

А между тем, завершая разговор о черепе из Брокен-Хилл, замечу, что существует один очень простой вариант его «разгадки», предложенный еще антропологом и патологоанатомом Францем Вейденрейхом, но проигнорированный и в прошлом, и теперь. Какого бы возраста ни был родезиец, его «архаичные» («примитивные» по Вудворту) черты объясняются акромегалией – болезнью, связанной с нарушением эндокринной функции паращитовидной железы и неузнаваемо искажающей структуру и форму лицевых костей. В эволюционных изданиях очень неохотно говорится о том, что череп родезийского человека обладает просто массой вопиюще патологических признаков, что, вероятно, связано с отравлением ядами цинка и свинца, которыми перенасыщена почва Брокен-Хилл. Столь же неохотно эволюционисты упоминают и о костных фрагментах других индивидов (особенно фрагментах лицевой части черепа Брокен-Хилл-2), которые полностью идентичны анатомии современного человека. Если предположить, что Брокен-Хилл-1 и 2 были членами одной группы, то малый возраст Родезийского человека становится почти несомненным.

Таким образом, хитрая «резиновая» датировка по морфологии, равно как и возраст, равно как и статус «отца народов», скорее всего, являются обычной эволюционной липой. Есть и экзотические версии. В связи с общей невнятностью этой находки некоторые исследователи, например, Дж. Куоззо, сегодня утверждают, что обладатель брокен-хилльского черепа жил практически в наши дни, а отверстие на его левом виске является пулевым, полученным при жизни. Впрочем, все эволюционные надежды, связанные с черепом родезийского человека, были в наши дни развеяны новыми находками – особенно людей из Атапуэрка (Испания), возрастом 900 тысяч лет, но при этом практически современной морфологии, да еще проживавших не в желанной Африке, а в Европе…
 

4.

Стоит отметить еще некоторые события, произошедшие непосредственно «при Пилтдауне». Археолог Гарольд Кук, у которого после пилтдаунского триумфа его коллег появилась какая-то странная неусидчивость, в 1922 году нашел собственного обезьяночеловека, правда, в некотором недокомплекте. Точнее, почти совсем в некомплекте, то есть в виде одного единственного зуба. История гесперопитека (Hesperopithecus haroldcooki) известна многим. Этот момент я хочу отметить еще потому, что он уникален не только в истории биологии или антропологии, но и в истории человечества в целом. Это был краткий период, когда свиньи всего мира получили счастливую возможность не только встать на одну доску с человеком и сравняться с ним в величии, но даже некоторое время «побыть» его предками. Уважение, оказанное зубу этого «обезьяночеловека», оказалось уважением, проявленным к обыкновенной свинье, точнее, к ее зубу. «Судьба» в прямом смысле подложила эволюционистам свинью, но художник в этой истории увидит и нечто вполне символическое – свиньи, сброшенные Спасителем в пропасть, хоть в каком-никаком виде, но на время всё-таки взяли реванш в атеистических головах!

Рэймонд Дарт

Череп Бэби из Таунга

.

Реймонд Дарт и его «Бэби из Таунга» (Au. africanus)

Два года спустя, в 1924-м, археолог Реймонд Дарт нашел первого австралопитека. Сцена находки, как и полагается для эволюционного театра, была вполне сюрреалистической. В доме Дарта проходила свадьба его друга, когда ученому доставили ящики с окаменелостями. Дарт, забыв о празднике, несмотря на истерику жены, вскрыл один из ящиков, в котором и находился ныне известный всем «Бэби из Таунга», сегодня классифицируемый как Australopithecus africanus. Надо сказать, что «находка» Дарта у ведущих ученых тех лет ничего кроме кислых физиономий не вызвала. Ведущие были, разумеется, ослеплены суперзвездой эволюционной сцены – пилтдаунским человеком. Но главное – «находка» Дарта была какой-то уж слишком эволюционно невнятной. Если ученому и удалось сделать новое открытие, то это новое было просто неизвестной доселе разновидностью ископаемой африканской обезьяны. Дарт забросил археологию и замкнулся в себе. Но флаг, выпавший было из рук друга, подхватил археолог Роберт Брум. Будучи у Дарта в гостях, Брум опустился перед черепом таунгской обезьяны на колени и сказал, что делает это в знак преклонения перед нашим общим предком. Он пообещал довести дело Дарта до конца. Впрочем, этот символический и немного зловещий обряд любителям австралопитеков в те годы успеха не принес. Отсталая Африка с ее «неграми» и примитивными аборигенами в качестве родины в то время не устраивала никого – ни общественность с ее колониальным синдромом, ни эволюционистов с их «истинным центром цивилизации» – Европой. Идею австралопитека в качестве нашего родственника эволюционисты оценили только на безрыбье и гораздо позже. Когда пилтдаунский наглый самозванец был разоблачен, ведущие ученые тут же горячо полюбили эту безразличную им прежде южную обезьяну. Мы еще вернемся к рассказу об австралопитеках, которые в качестве отдельного эволюционного проекта заслуживают гордого звания «пилтдаунский», но пока еще немного отвлечемся на другое.

В 1938 году произошло событие, не имеющее прямого отношения к антропологии, но относящегося к тому бесчисленному ряду конфузов и недоумений, сопутствующих всей истории эволюционизма, когда некая фантазия, придуманная в расчете на ее непроверяемость, объявлялась «неопровержимым доказательством эволюции», а затем правда каким-то чудом выплывала на свет, неизменно выставляя эволюционистов на посмешище.

Итак, в 1938 году в Индийском океане у побережья Мадагаскара была выловлена рыба по имени целакант (она же латимерия), якобы вымершая 70 миллионов лет назад. За некоторое время до своей поимки эта рыба, прежде известная лишь в качестве ископаемой окаменелости, за ластообразную форму своих плавников была удостоена особых эволюционных почестей. С такими плавниками целакант, по мнению эволюционистов, десятки миллионов лет назад уже мог предпринимать первые попытки выхода из воды на сушу. Как это водится у эволюционных фантазеров, они сами удачно придумали целаканту «эволюционное» качество и, не отходя от кассы (то есть, не сходя с логического «порочного круга»), объявили это же качество неоспоримым доказательством эволюции. По их мнению целакант был переходной формой от рыб к амфибиям. Живой же целакант, после 1938 года попавший в сети еще не один раз, оказался просто глубоководной рыбой, отнюдь не стремящейся покидать свою глубину и уж тем более не помышлявшей о выходе на сушу.

Как ни вертится на языке назвать произошедшее событие «рыбным пилтдауном», но мы, пожалуй, как и в случае с гесперопитеком, все-таки воздержимся от этого определения. И свинья гесперопитек, и латимерия-целакант представляются в этом ряду скорее грубой научной ошибкой, нежели сознательной фальсификацией в пользу эволюционизма. Хотя общая тенденция весьма красноречива. И еще. Если в случае с гесперопитеком у эволюционных пропагандистов имел место некий «забегистский» зуд, окончившийся явным конфузом, то в случае «облома» с целакантом эволюционизм в очередной раз вывернулся без мыла. В отличие от целаканта, из воды никогда не выходившего, эволюционизм вышел из воды абсолютно сухим. Вероятно, впервые в ряду будущих бесчисленных «частных случаев», объясняющих провал того или иного положения эволюции, был придуман специальный термин – «стасигенез», означающий неизменность, законсервированность формы, которая по тем или иным причинам не желает эволюционно изменяться. Если вдуматься в семантику этого термина, то она ничего кроме недоуменья вызвать не может. Так как ключевым словом здесь является «генез» – «развитие», то «стасигенез» буквально означает развитие путем остановки развития. Эволюция путем отсутствия эволюции. А если говорить прямо, то «стасигенез», это ничто иное как изощренная форма выражения «простого человеческого недоумения» по поводу того или иного обитателя планеты, непонятно какого черта исчезающего из летописи на десятки миллионов лет, а затем валящегося из небытия как снег на голову. Если допустить, что сроки, приписываемые целаканту (и геологической истории земли в целом) верны, то в летописи окаменелостей отсутствовало как минимум 70 миллионов поколений целаканта! Где эту рыбу, так сказать, всё это время черти носили?

Вообще же подобных «живых ископаемых», однажды появившихся в летописи окаменелостей и практически неизменных до сего дня, насчитывается превеликое множество – от кембрийских ланцетников и юрских мечехвостов до более поздних насекомых и млекопитающих. Но факт остается фактом, точнее, факт в эволюционизме подменяется термином (типа «стасигенез»); ведь для эволюционных фантазеров не только развитие любой формы является свидетельством эволюции, но и абсолютная, шокирующая, неизменная законсервированность формы на миллионы лет является также свидетельством эволюции. Таким образом, критикам эволюционизма можно только посочувствовать, ибо они всегда попадают в замкнутый круг, эволюционное Зазеркалье, где всё, что ни возьми, является свидетельством эволюции.

Впрочем, мы договорились не определять ситуацию с целакантом как «пилтдаунскую» – в данном случае эволюбы не имели злого умысла, ситуация от них не зависела; просто одна из их декораций упала прямо во время спектакля, и они лишь вяло выкручивались перед зрителями, обыгрывая ситуацию, жонглируя смыслами и спасая реноме своего театра.

Если же какой проект, не имеющий прямого отношения к палеоантропологии, и заслуживает гордого имени «пилтдаунский», то это, безусловно, проект, имеющий образное название «Скальпель как помощник эволюции», развернувшийся по всему миру в 30-е годы ХХ века. Так называемая медицинская наука, как известно, является дисциплиной описательной, построенной на многочисленных наблюдениях и практике. То есть, как минимум никакая идеология в медицине недопустима. Однако, только не для тех, кто «любит» эволюцию. Такие ученые как француз Гленар, англичанин Лэйн и наш соотечественник, нобелевский лауреат Мечников внесли идеологическую струю даже в медицинскую практику, заключив, что эволюционно несовершенному человеческому организму можно и должно помочь скальпелем. Приблизительно 180 человеческих органов и анатомических структур, назначения которых ученые не понимали, вместо пристального их изучения были объявлены в эволюционном азарте или ненужными (рудиментарными) или просто вредными – в силу нашего якобы наследования их от животного предка и поэтому неправильно функционирующими в новых условиях. В список органов, подлежащих хирургическому удалению, попали аппендикс (иногда удалялась даже вся толстая кишка), миндалины и аденоиды, копчик, коленные мениски и т.д.

Биолог А. Хоменков пишет по этому поводу:

«Лэйн провел свыше тысячи таких операций (по удалению толстой кишки. – А.М.), его же последователи – десятки других хирургов, – как пишут исследователи, оставили «несчетное число жертв», среди которых были и умершие. … «Рудиментарные» миндалины и аденоиды были неоправданно изъяты у десятков миллионов людей. Как отмечают американские авторы, в Соединенных Штатах «в тридцатых годах миндалины и аденоиды были удалены более чем у половины детей». Позже, правда, один известный американский врач-педиатр признался, что «среди миллиона жителей США, у которых миндалины были удалены, 999 тысяч в этом не нуждались». …Статистика показала, что количество простуд и других инфекций глотки и верхних дыхательных путей у детей с удаленными миндалинами в дальнейшем существенно не отличалось от этого показателя у детей избежавших этой операции. Но, с другой стороны, сотрудники Нью-Йоркской онкологической службы вскоре сделали вывод о том, что люди с удаленными миндалинами почти в три раза чаще подвержены некоторым злокачественным заболеваниям. Такая же склонность к онкологическим болезням наблюдается и у людей с удаленным аппендиксом. Так, после обследования нескольких сотен больных различными формами рака, выяснилось, что «у 84% обследованных больных аппендикс был удален... В контрольной группе, где не было раковых больных, аппендикс отсутствовал только у 25%». (Хоменков, «Есть ли у человека лишние органы»).

К этому стоит добавить, что эволюционные предубеждения затормозили исследование многих болезней, являющихся сегодня «проблемами века», в частности, остеохондроза. Так как остеохондроз считался расплатой человека за прямохождение (якобы еще недостаточную к нему приспособленность), то к истинным причинам этой болезни и противостоянию ей исследователи оставались безучастными практически до сегодняшнего дня.

Поразительно другое. Уже через десять лет своей хирургической практики ученые имели исчерпывающую статистику, свидетельствующую либо о неэффективности хирургического «улучшения природы», либо о прямом физическом вреде, причиняемом пациенту – однако нимало не отказались от самого принципа «лишних» или «неправильных» органов. Но у этой игры была не только корыстная финансовая подоплека. Ведь свернуть с выбранного пути и искать неэволюционную причину болезней означало признать несостоятельность целого направления в медицине, а с ней и его платформы – теории эволюции. В этом смысле проект, лавинообразно начавшийся в 30-х годах и докатившийся даже до наших дней, можно смело назвать «медицинским Пилтдауном № 3».
 

5.

Дарвиновская теория задержала «нормальное» развитие антропологии на полтора столетия. И если более-менее серьезного рассмотрения заслуживает палеоантропология, берущая начало лишь с 70-х годов XX века, то всё, что происходило от Дарвина и до начала этих 70-х, трудно воспринимать в качестве процесса хотя бы со сколько-нибудь достоверным контекстом. Это была в сущности лишь погоня за объявленным призом. Наверное, именно поэтому практически вся антропология от Дарвина до периода после Второй мировой войны опирается на научно невнятные – «50 на 50», «то ли да, то ли нет» – события и находки. Те неясности, которые были впоследствии все-таки прояснены, оказались (как нетрудно догадаться) не в пользу эволюции, но огромное количество тогдашних находок из-за полученной при их «рождении» идейной родовой травмы до сих пор продолжает оставаться невнятным или откровенно подозрительным по своей канве.

Мы уже упоминали бесперспективность достоверной идентификации останков, найденных Дюбуа. Столь же туманная история, претендующая на то, чтобы остаться туманной навеки, произошла и с так называемым Пекинским человеком.

Вокруг этой истории, без преувеличения детективной, споры не утихают до сих пор. Ученые, именующие себя креационистами, утверждают, что в предвоенные 30-е годы прошлого века археологам, работавшим в Китае вне зоны контроля научной общественности, удалось обнаружить в древних слоях останки людей современного типа, каковые останки были от этой научной общественности скрыты. Представители же эволюционного лагеря сегодня отрицают какую-либо фальсификацию результатов китайских раскопок. Поскольку история эта весьма туманная, стоит вкратце рассказать о фактической стороне дела – почему я считаю историю с Пекинским человеком прямым продолжением «пилтдаунской археологии».

В ту пору, когда идея африканского происхождения человечества активно отрицалась большинством ученых (нередко в силу их колониальных предубеждений), объектами пристального внимания стали не только Европа и тихоокеанский регион Юго-Восточной Азии, но и Китай. Еще со времен Первой мировой войны в Чжоукоудяне, в 40 километрах от Пекина велись археологические раскопки и шли поиски очередного недостающего звена эволюции – поначалу обнадеживающие, но вскоре зашедшие в тупик и на некоторое время заглохшие. Однако канадскому врачу Дэвидсону Блэку, жившему в Китае, но работавшему под юрисдикцией Фонда Рокфеллера, в 1927 году удалось найти в Чжоукоудяне человеческий зуб и несколько костных фрагментов, на основании чего он громко объявил об открытии новой переходной формы – обезьяночеловека по имени Sinanthropus («Китайский человек»). Памятуя недавний конфуз с зубом гесперопитека, оказавшимся зубом свиньи, научная общественность отнеслась к заявлением Блэка более чем сдержанно. Но в это же время Фонд Рокфеллера начал реализацию своей широкомасштабной программы научных исследований, и Блэк неожиданно для себя получил чрезвычайно мощную финансовую и рекламную поддержку.

.

Дэвидсон Блэк

Дэвидсон Блэк

Деятельность Фонда Рокфеллера – отдельная тема. Целью исследований Фонда было не только утверждение новой эволюционной парадигмы в естественных, общественных и гуманитарных областях знаний, но и, по словам тогдашнего президента Фонда Макса Мэйсона, поиск методов контроля над человеческим поведением, «для разумного управления им на благо всего человечества». История открытия Пекинского человека, возможно, станет нам более понятной, если мы примем во внимание некоторые факторы, обычно не упоминаемые эволюционными антропологами. Во-первых, бесспорным фактом является преднамеренная «заданность результата» Блэку. Действительно, этот ученый, в отличие от обычной экспедиционной практики, финансировался не в качестве «свободного художника», а получил конкретное задание – обеспечить фактическим материалом часть общей программы Фонда, намеревавшегося понять механизмы «мышления, обучения, запоминания и потери памяти» человека. То есть, от Блэка ждали конкретных находок, помогающих в данном случае понять эволюцию человеческого разума. Сумма, которую он получил под конкретный результат, по тем временам была столь значительной, что о возвращении из Китая с пустыми руками не могло идти и речи.

Также фактом, значительно ослабляющим сегодняшнее доверие к результатам китайских находок Блэка, явилось участие в этой работе отцов-открывателей Пилтдаунского человека. Сам Блэк был одним из экспертов пилтдаунского черепа в 1914 году, другие отцы Пилтдауна, Вудворд и Кийт, были экспертами некоторых китайских находок уже самого Блэка. Но одним из активных участников китайской экспедиции был Тейяр де Шарден, в отличие от неявной роли соратников по Пилтдауну определенно уличенный в использовании подложных методов (можно вспомнить зуб стегодона, привезенный Шарденом из Африки и «найденный» в комплексе с другими находками в пилтдаунском карьере). Понятно, что участие столь предвзятых экспертов и исследователей в работе способно породить вполне естественные сомнения в достоверности результатов экспедиции.

Общеизвестным фактом является и то, что научная общественность, следившая за ходом китайских раскопок из «внешнего мира», никак не могла добиться от участников внятного и непротиворечивого отчета о своих действиях. Согласно законам Китая иностранцы не могли вывозить антропологические находки из страны, а для экспертного заключения по найденным останкам ученым нужно было самим приезжать в охваченный гражданской войной Китай. Таким образом, команда Блэка-Шардена оказалась вне зоны досягаемости и контроля со стороны научного сообщества.

По первым сенсационным сообщениям, Блэку удалось 2 декабря 1929 года найти череп существа (уже носившего имя синантроп), появление которого давно ожидалось в дополнение к ранее найденной паре зубов. Но самое интересное только начиналось. В середине декабря этого же года из Китая просочились слухи о находках в Чжоукоудяне десяти человеческих скелетов. Блэк якобы обещал сообщить подробности этой сенсационной находки до конца года, но на запланированном 29 декабря докладе в пекинской Лаборатории кайнозоя по неизвестным причинам состоялась лишь демонстрация первого черепа синантропа, найденного 2 декабря. По поводу же десяти человеческих скелетов никаких подтверждений или опровержений в тот день от Блэка так и не последовало. Слухи о находках новых человеческих останков в Чжоукоудяне возникали и позже, но так и остались слухами.

Общественность, следившая за раскопками из внешнего мира, недоумевала. Некоторое время спустя из Китая поступили сведения о находке четырнадцати черепов синантропов, сильно поврежденных и большей частью сохранившихся лишь во фрагментах. У экспертов, не имевших возможности наблюдать работу Блэка непосредственно, со временем стали возникать подозрения, что этот ученый идет по стопам своего предшественника Дюбуа, скрывавшего находку «настоящих» человеческих останков, дабы не испортить переходную репутацию своего эволюционного чада. Интересно, что на Яве Дюбуа в свое время не нашел каких-либо артефактов, относящихся к питекантропу. Видимо, по аналогии с яванскими существами и в силу особой «дикости» синантропа Блэк также не обнаружил в Чжоукоудяне ни каменных инструментов, ни каких-либо иных искусственных объектов, ни даже следов использования огня – по крайней мере, так он сообщал о ходе работ в 1929 году. Наконец, поток противоречивых сообщений из Китая и явно просматривающаяся попытка скрыть нежелательные для заказчиков результаты заставили ведущего французского палеоантрополога, профессора Анри Брейля, совершить инспекционную поездку к Блэку и Шардену.

Несмотря на военную обстановку, пожилой профессор в 1931 году появился на раскопках в Чжоукоудяне. То, что он увидел на месте, привело его в шоковое состояние – одних только каменных орудий в пещерах Чжоукоудяня и прилегающих участках к этому времени уже было найдено порядка нескольких тысяч, а пещера, в которой были обнаружены останки четырнадцати синантропов, содержала трехметровый (по другим сведениям семиметровый) слой золы. На вопрос о причинах сокрытия костровищ и инструментов Блэк блестяще парировал, что знает об этих находках, но… не признаёт их! Он, мол, потому и не поставил в известность научную общественность, что находки не представлялись ему достоверными артефактами, следами именно человеческой деятельности.

По возвращении из Китая возмущенный Анри Брейль написал отчет о поездке, сокрытые факты стали известны ученому миру, но мнения по этому поводу, как и следовало ожидать, разделились. Одни ученые посчитали синантропов обезьянами, на которых охотились древние люди, о чем якобы свидетельствовали проломы черепов, по большей части у основания. Другие возражали на это, что разрушение черепов произошло естественным образом, в характерном для этого самом хрупком месте черепной коробки. Третьи считали, что синантропов в пещеру приволокли хищники, а толстый слой золы – результат естественного сгорания накопившегося в пещере птичьего помета. Сам Блэк вскоре вынужден был признать орудия Чжоукоудяня безусловными артефактами, но теперь уже настаивал на их принадлежности не синантропам, а хомо сапиенсам, обитавшим здесь в позднепалеолитический период!

Череп синантропа (Homo erectus)

.

Череп синантропа (Sinanthropus pekinensis, Homo erectus). Реконструкция Ф. Вейденрейха (светлые области черепа – отсутствующие)

В 1934 году, в Китае, Дэвидсон Блэк умер от сердечного приступа, прямо за своим рабочим столом, с зажатым в руках черепом синантропа. Его заменил антрополог Франц Вейденрейх, к счастью для будущих исследователей сделавший слепки с некоторых находок. Анри Брейль в 1934 году еще раз приехал в Чжоукоудянь, собрал материал и написал статью с версией о том, что изготовлял орудия и пользовался огнем в пещерах Чжоукоудяня все-таки не поздний хомо сапиенс, а именно сам древний синантроп. Однако синантроп эволюционистам представлялся существом исключительно обезьяноподобным и «одиноким» (в смысле без какой-либо сопутствующей человеческой компании), не знавшим ни огня, ни инструментов. Доклад Брейля с его неудобной версией опубликовали только пять лет спустя, да и то после того, как из китайского музея в результате военных действий исчезли все представленные Брейлем материальные свидетельства – каменные инструменты, фотографии и научные записи. К 1941 году обстановка в Китае резко обострилась. В ожидании японского вторжения посольство США в Пекине решило под шумок переправить чжоукоудяньские находки в Америку. Во время эвакуации из Китая оригинальные образцы костных останков синантропа пропали. Об их дальнейшей судьбе больше ничего не известно.

Итак, если Блэк что-то срывал от внешнего мира, то что? Из-за чего разгорелся весь этот сыр-бор? Что такого «криминального» нашел Блэк, что потребовало непременного сокрытия? Впрочем, было бы странным, если подобное поведение ангажированного археолога не вызвало бы волну самых различных догадок и предположений.

Версию креационистов впервые озвучил М. Бауден. Пытаясь восстановить последовательность чжоукоудяньских событий, он предположил, что Блэка испугали неожиданно найденные им скелетные останки и следы пребывания современного человека в одном контексте с черепом синантропа, и он, понимая, что подобные находки не отвечают ожиданиям Рокфеллеровского Фонда, просто пытался эти человеческие следы и останки скрыть (Бауден, 1977). Впоследствии эта версия получила в креационистской среде широкое распространение.

Эволюционисты возражали Баудену и его сторонникам, что никаких скелетов не было вообще (см. Foley, 1999). Это утверждение основывалось на следующих доводах. Первый из них – сообщения о человеческих скелетах якобы были выдумкой журналистов. Мы знаем, что «New York Times» и «Daily Telegraph» 16 декабря 1929 года опубликовали большие статьи о находке десяти скелетов с оценочным возрастом порядка 1 млн. лет, ссылаясь на сообщение «ученых, представляющих Фонд Рокфеллера». То есть, эти статьи, по мнению оппонентов Баудена, якобы и были газетными «утками». Второй довод эволюционистов – что Блэк между 2 и 16 декабря послал письмо в Лондон Грефтону Элиоту Смиту, в котором сообщает о черепе синантропа, но ничего не говорит о десяти скелетах. Еще один довод – реакция сэра Артура Кийта, который, кажется, был посвящен во все дела Блэка. На вопрос журналиста: правда ли, что Блэк нашел в Китае десять человеческих скелетов, сэр Кийт якобы проявил определенный скептицизм, заявив: «Открытия так не делаются» («Discoveries are not made in this way»).

Совершенно очевидно, что газеты – источник крайне ненадежный, хотя ссылка на ученых рокфеллеровского Фонда вряд ли могла быть выдумана журналистами этих, надо отметить, далеко не бульварных изданий. Впрочем, газетные сообщения можно было бы сбросить со счетов вообще, если бы не одна деталь – о находке сообщил и научный журнал «Nature», в принципе никогда не пользовавшийся сомнительной информацией. Правда, в его кратком сообщении речь шла не о полных скелетах, а об «окаменелых фрагментах еще десяти образцов синантропа» («the fossilized fragments of ten more examples of Sinanthropus») и «останках десяти индивидуумов» («remains of ten individuals»). Но сообщение было основано на телеграмме, посланной из Пекина 15 декабря, судя по всему, самими участниками экспедиции. Так что даже в случае с газетными сообщениями могла иметь место не явная журналистская утка, а «испорченный телефон». Какие-то находки, впоследствии скрытые, видимо, все же были сделаны.

Итак, были найдены в Чжоукоудяне человеческие скелеты или нет? Креационист Бауден утверждает, что были. Якобы Блэк просто поспешил оповестить научный мир о своей находке, пока до него не дошло, что она в корне противоречит концепции заказчиков – при ближайшем изучении древние скелеты и артефакты оказались, скажем так, совсем не питекантропообразными. Просто журнал «Nature», получив телеграмму, мог выдать осторожные формулировки, а ведущие газеты привели сообщение целиком.

И хотя вопрос остается даже не спорным, а абсолютно «глухим», доводы эволюционистов, честно говоря, напоминают пропаганду советских времен, логика которой была построена на наивном принципе – отсутствие упоминания о предмете означает его несуществование (в СССР нет национальной проблемы, нет секса и т. д.). То, что Блэк не сообщает ничего в своем письме Смиту, по сути ничего не значит, ведь о фрагментах десяти синантропов он тоже не сообщает! И ссылка нынешних эволюционистов (Foley, 1999) на якобы скептическую реакцию Артура Кийта, надо заметить, тоже мало чего проясняет. Более того, может показаться странным, что Кийт вместо прямого подтверждения или отрицания факта находок негативно высказывается лишь в отношении самой ситуации, якобы идущей вразрез с определенными канонами археологии. «Открытия так не делаются». Действительно, спросим мы, что уж такого необычного в некоем гипотетическом открытии, детали которого до конца даже не прояснены? Но можно допустить, что реакция Кийта была не просто проявлением скептицизма, а совершенно естественным раздражением в отношении поведения Блэка, который слишком поспешно бросился добывать себе славу и признание через масс-медиа, не сообщив предварительно о своих находках мэтру и не показав их независимым экспертам.

Далее. То, что сегодняшнему антикреационисту Джиму Фоули, автору ресурса «Разговор о Происхождении» («The Talk Origins»), неизвестен полный текст телеграммы, посланной из Пекина в «Nature» в декабре 1929 года, совсем не означает, что речь в этой телеграмме не шла о скелетах, а исключительно о «фрагментах десяти существ». И уж совсем несерьезно звучит еще один довод Фоули – что фальсификацию такого масштаба было бы невозможно скрыть. Во-первых, ее полностью так и не сумели скрыть (тут должен стоять смайлик), а во-вторых, все мы помним растянувшееся на 40 лет «невозможно скрыть» Пилтдауна… не говоря уже о прямом участии в китайской экспедиции людей, которые к этому времени не только имели опыт «горячих археологических точек эволюционизма», но по части сокрытия и подлога были уже настоящими спецназовцами в своем деле.

.

Раскопки в Чжоукоудяне

Китайские рабочие проводят раскопки
в нижней пещере Чжоукоудяня. 1929 г.

Кто прав в этом споре, выяснить сейчас, видимо, уже невозможно. Как уже сказано, находки Чжоукоудяня – это одна из многочисленных страниц в антропологии (и человеческой истории в целом), которая вряд ли когда будет прочитана однозначно. «Жаль, что мы так и не услышали начальника транспортного цеха». То есть, жаль, что Блэк и его команда так и не дали нам возможности увидеть и самим оценить истинную картину событий, происходивших в пещерах Чжоукоудяня. Дэвидсон Блэк как первопроходец, располагая материалом в его первозданной полноте, наверняка знал правду или хотя бы имел собственное «настоящее» мнение на сей счет – это мы остались в неведении. Кто жег костры и изготовлял инструменты в Чжоукоудяне? Хомо сапиенс? Хомо эректус? Кем были пекинцы – хозяевами пещеры или добычей? Если они были жертвами каннибализма, то где следы каннибалов? Жили ли синантропы в пещерах перед волной сапиентных мигрантов, или жили вместе с сапиенсами?

…Но есть в этой истории и вариант, который лично мне кажется наиболее правдоподобным. Вполне возможно, что Блэка после первой эволюционно «подходящей» находки черепа синантропа испугали не находки человеческих скелетов, а именно новые находки синантропа, демонстрирующие его не обезьянью, но сугубо человеческую сущность, а именно – Блэк обнаружил, что следы костров, каменные наковальни для изготовления орудий и сами эти орудия, а также нечто вроде печей для обжига камня и даже ямы для гашения извести (всё это было, по слухам, в Чжоукоудяне) – принадлежат именно синантропам и никому другому.

А между тем Блэк в любом случае, получается, «зря старался», скрывая правду, и «зря пугался», если действительно неожиданно для себя обнаружил сугубо человеческую сущность синантропа. Сегодня и бывший питекантроп Дюбуа, и пекинский синантроп, несмотря на все их достаточно сомнительные эволюционные партийные характеристики и поручительства, официально зачислены в человеческий таксон Нomo erectus. А за эректусами теперь признано большинство сугубо человеческих способностей – эволюционисты сегодня пришли к точке неотрицания даже той недавно убийственной для них ереси, что эректусы, например, уже миллион лет назад были способны колонизировать острова индонезийского архипелага на искусственных плавучих средствах.

Эх, хорошо было Эжену Дюбуа с его бесхитростным питекантропом! Черепная крышка, бедренная кость, да пара зубов, да пара человеческих черепов в нагрузку… А тут поди, утаи такое богатство! Блэк, как настоящий эволюционист, исповедовавший философию Пилтдауна, по сути, пытался изо всех сил задержать умницу хомо эректуса в рядах уже такого привычного и такого удобного обезьяночеловека, «питекантропа», но тот все-таки «вырвался» из его цепких объятий. И мы помним, что Блэк умер с черепом эректуса в руках. Его последних мыслей мы тоже не знаем – а что, если он вдруг всё понял?

Говоря кратко, после всех перетрясок в эволюционном чулане история Чжоукоудяня сегодня воспринимается лишь в одном смысле – как нелепая попытка скрыть появление на антропологической арене новой, неизвестной ранее расовой человеческой вариации по имени Нomo erectus, искусного орудийного мастера и мореплавателя, члена человеческой семьи, как минимум в некоторых случаях проживавшего с людьми нашего типа фактически под одной крышей (находки из африканского Омо, яванского Соло или индонезийского Флореса).

Итак, я полагаю, что загадки пекинского синантропа по сути не существует. А вот что существует, так это очередная тень Пилтдауна, история под известным логотипом, «пекинский Пилтдаун № 4», очередная попытка некоей группы лиц фальсифицировать историю в эволюционном ключе ценой пренебрежения настоящим научным знанием.
 

6.

Здесь уместно вспомнить и о «зубном Пилтдауне № 5», проекте под названием «Рамапитек».

В 1964 году археологи Дэвид Пилбим и Элвин Саймонс предприняли решительную попытку водрузить на эволюционный пьедестал находку, сделанную их коллегой Дж. Льюисом еще в 1932 году. Тогда, находясь в экспедиции в Индии, Льюис нашел два фрагмента обезьяньей челюсти и горстку зубов, по времени, как считалось, относящихся к миоцену и имеющих возраст в интервале от 6 до 15 миллионов лет. Ситуация с реконструкцией челюсти отнюдь не отражалась формулой: «Как ни крути, а выйдет всё то же». Напротив, «крутить» и «вертеть» два не связанных между собой фрагмента челюсти можно было настолько произвольно, насколько ученым позволяли их фантазия и совесть.

Гм… Зубы-то в челюсти были, конечно, самые что ни на есть обезьяньи…

Да и первоначальная форма челюсти, судя по всему, была классическая обезьянья, U-образная (у человека она имеет параболическую форму). Вдуматься только, какая трудная задача ожидала Пилбима! Он бы мог, конечно, пойти самым простым путем и по обезьяньим зубам бесхитростно восстановить обезьянью же челюсть. Но так и дурак сумеет – слишком это просто! Еще можно было из всех возможных вариантов реконструкции не выбрать ни одного, сославшись на недостаток точной информации, то есть, сказать: «Пока не знаю, подождем новых находок». Но это тоже был путь слишком примитивный, даже малодушный. А вот по обезьяньим зубам восстановить человеческую форму челюсти мог только истинный художник! Выбор был судьбоносен, но Пилбим знал, чего от него требует эволюционная совесть. Поэтому он склонился над старыми находками, тяжело вздохнул (по моим предположениям), решительно выдохнул, собрал волю в кулак и… придал двум обломкам обезьяньей челюсти единственно «правильный», точнее, единственно требуемый «эволюционный» угол раствора – так, чтобы челюсть выглядела настоящей «переходной»!

Но ученый-эволюционист потрудился не зря, существо, уже ранее названное рамапитеком (Ramapithecus), теперь получилось что надо – «недостающее звено» необычайной доказательной силы, настоящий животный предок человека еще с типично обезьяньей формой зубов, но уже параболической «прогрессивной» челюстью.

Челюсти рамапитека, шимпанзе и современного человека. Фото с сайта Walt Brown

.

Мы уже упоминали, что довоенная антропология в подавляющем большинстве случаев опиралась на научно невнятные или просто недостаточно достоверные находки. Однако рамапитеку на удивление повезло с установлением личности, хотя при этом не повезло эволюционной идее. Как мы помним, рамапитек был найден в 1932 году и «раскручен» в 1964-м. Но позже, в 1977 году, была обнаружена полная челюсть существа, описанного как Ramapithecus. Он оказался вымершей разновидностью орангутана… Разумеется, без малейших намеков на какие-либо переходные или гоминидные признаки.

Так закончилась история еще одного фальшивого кандидата в наши предки. Хотя… А мог ли эволюционист Пилбим в принципе собрать это костяное LEGO как-то иначе? Или не собирать вовсе, до 1977 года? Ладно бы еще Пилбим просто «попробовал», «примерился». Но нет – его рамапитек оказался одной из самых значительных страниц эволюционизма, подавался в качестве неоспоримого доказательства дарвиновской идеи на протяжении 45 лет (из них более 20 лет плечом к плечу с пилтдаунской подделкой, в качестве самой ранней формы обезьяночеловека!) и оказал значительное влияние, так сказать, на общую кривизну научных представлений о человеческом происхождении.

Упомянем мимоходом и еще об одной явной фальсификации того времени.

Так как понятие «березовая пяденица» стало одним из символов дарвинизма, то очередной всплеск пилтдаунской эвологии, случившийся в 1953 году, может смело носить имя «березово-пяденичный Пилтдаун № 6». В этом году группа англичанина Б. Кеттлевелла, желая подтвердить учение Дарвина, начала эксперименты на природе, под Бирмингемом, в которых бабочке-пяденице отводилась роль главного доказательства дарвиновского эволюционного отбора. Известные всем фотографии бабочек, сидящих на стволах берез и демонстрирующих эволюционное появление защитной окраски, позже оказались постановочной подделкой, а сама канва доказательства фальшивой – бабочки-пяденицы в дикой природе никогда не садятся на открытые стволы, а прячутся в тени листвы. Кеттлевелл же раскладывал мертвых бабочек на горизонтальных стволах берез и фотографировал их. Ученого при этом мало интересовало, действительно ли защитная окраска связана с выживаемостью бабочки – нет, Кеттлевелл уже заранее знал все ответы и только подгонял под них фотоизображения и отчеты экспедиции. Выводы Кеттлевелла на долгое время прочно обосновались в школьных учебниках, научных и научно-популярных изданиях как одно из лучших доказательств эволюции. Сегодня мы знаем, что изменение окраски у пядениц не связано с функциями защиты и не является каким-либо «доказательством» дарвиновского отбора, так как на выживание бабочек изменение окраски прямого влияния не оказывает. Да и логика дарвинистов нам хорошо известна – если у насекомого окрас «защитный», то это – для маскировки и выживаемости вида, а если кричаще-яркий, то это – для привлечения особей противоположного пола и, следовательно, тоже для выживаемости вида…
 

Часть II. Австралопитек

1.

Однако пришла пора вернуться к австралопитеку, оставленному нами после находки «Бэби из Таунга», а также затворничества Рэймонда Дарта и продолжения его изыскательской линии Робертом Брумом.

.

Роберт Брум

Роберт Брум

В геологически активных районах Южной Африки – Стеркфонтейне и Сварткрансе, где возможность катастрофического захоронения животных в прошлом была весьма велика, Бруму удалось напасть на настоящую древнюю обезьянью жилу. В тридцатые годы прошлого века понятия об австралопитеке как о цельном таксоне еще не существовало, и новые имена с легкой руки антрополога присваивались всякой очередной находке. Впрочем, Брума не очень-то и интересовала какая-либо классификация или наведение порядка среди всех этих обломков костей и пригоршней зубов. Нет, логика наименования новых находок была сугубо идейной – Брум искал среди обезьян исключительно предков человека, а так как останков попадалось много, то и предков человека оказывалось много… Так, несколько черепных обломков одной из ископаемых обезьян стали существом по имени Plesianthropus trasvaalensis. Обладатель фрагмента черепа с костяным гребнем получил имя Paranthropus crassidens. Обломок челюсти стал Telanthropus'ом capensis'ом. Исследователю очень хотелось отразить в имени каждого нового индивида его участие в становлении человека, поэтому все эти существа в обязательном порядке были как минимум «парантропами» или «телантропами», то есть в широком смысле «около-человеками».

Однако, повторяю, время австралопитеков в то время еще не пришло. Парадигма тогдашней антропологии гласила – постепенное увеличение объема мозга у обезьяноподобного существа привело однажды это существо к необходимости «задуматься» об изготовлении инструментов, о необходимости развития речи, социальных навыков и т.д. Это блестяще подтверждалось, разумеется, на примере культового пилтдаунского черепа, мозг которого был уже вполне «человеческий», а морфология нижней части лица еще «отставала» (cобственно, под эту идею, к несчастью Брума, «главчереп» и был изготовлен!). Роберт же Брум оказался настоящим диссидентом. Он проигнорировал официальную точку зрения и сделал ставку на морфологическое сходство черепов обезьяны и человека. По его мнению, обезьяна начала превращение в человека не с увеличения объема мозга, а именно с приобретения внешнего сходства. Подтверждением этой идеи, как тогда думалось Бруму, был в первую очередь «Бэби из Таунга», в чертах лица которого он, как и «отец австралопитеков» Дарт, в свое время разглядел нарождающееся сходство с лицом современного человека. Разумеется, что самого принципа увеличения объема мозга у эволюционирующих обезьян Брум не отрицал – просто не считал его решающим.

Черепа Australopithecus africanus. Фото с сайта Smitsonian Institute

.

Иногда Бруму казалось, что новые находки австралопитеков подтверждают его правоту. А иногда они приносили неожиданные сюрпризы. Так, первый целый череп «плезиантропа» (STS-5, квалифицированный позже как Australopithecus africanus), найденный Брумом в 1947 году в Стеркфонтейне, оказался ровесником и «взрослым вариантом» Бэби из Таунга (оба индивида жили, как считается теперь, 2,5 млн. лет назад). Оказалось, что австралопитеки, как и обычные приматы, имели более-менее плоское «человеческое» лицо только в юном возрасте, но по мере взросления нижняя челюсть у них, так же, как и у шимпанзе, начинала сильно выдаваться вперед самым «нечеловеческим», обезьяньим образом. Получалось, что Реймонда Дарта и Роберта Брума в свое время в бэби-таунгском черепе сбило с толку именно это отсутствие лицевого прогнатизма (выступающей вперед нижней части лица) – равно как сбили с толку и другие черты, характерные лишь для юной обезьяньей особи, включая «естественно» мелкие для молодой обезьяны зубы и высокий округлый купол головы.

Надо сказать, что в те времена черепа австралопитеков были единственным доступным материалом для изучения, скелетные же останки отсутствовали. Череп STS-5 принадлежал женской особи и получил имя «Миссис Плёс». Буквально следующая находка преподнесла новый сюрприз. В том же 1947 году Брум нашел стратиграфического соседа и безусловного современника миссис Плёс, череп австралопитека африкануса STS-71, по всем признакам являющимся взрослым существом мужского пола. Однако черепная коробка обезьяньего самца оказалась значительно мельче дамской, не превышая стандартные показатели современного шимпанзе. Более того, лицевой прогнатизм, обычно сильнее выраженный в мужских обезьяньих черепах, у самца STS-71 оказался гораздо меньшим, чем у миссис Плёс, что, казалось бы, могло окончательно запутать Брума и его коллегу Робинсона. Но антропологи с честью вышли из этой трудной ситуации. Сначала они попытались объявить миссис Плёс мужчиной, а «мужчине» STS-71 поменять пол на женский… Но потом махнули рукой на все эти «мелкие нестыковки» и противоречия. Главными козырями Брума всегда оставались, во-первых, значительная куполообразная, якобы более «человекоподобная», округлость черепа австралопитека по сравнению с шимпанзоидной, а, во-вторых, тот факт, что место крепления позвоночного столба к черепу у африкануса было смещено к центру в большей степени, чем у шимпанзе – по мнению Брума, это указывало на прямохождение австралопитеков.

Несмотря на горячее желание Брума отыскать среди южных обезьян человеческого предка, последующие находки австралопитеков вскоре перестали укладываться в некую ожидаемую эволюционную последовательность. Но Брум продолжал отстаивать свою линию, несмотря на язвительную критику со стороны оппонентов. И хотя он до поры до времени не мог даже «сунуться» со своими идеями в калашные ряды пилтдаунского истеблишмента, его пламенная вера в предка-австралопитека и неуемная энергия подготовили почву для будущего занятия «свято-пустующего места» так называемого недостающего звена. Когда пилтдаунский самозванец был разоблачен, Australopithecus africanus Брума тут же был остро востребован в качестве драгоценной эволюционной затычки.

.

Филогенетическая схема 60-х годов прошлого века

К началу 60-х годов прошлого века сложилась более-менее общепринятая филогения так называемых гоминид – существ, якобы составляющих цепочку непосредственных предков человека, включая и самого человека, который, разумеется, с точки зрения эволюционистов является всего лишь высокоразвитым животным. Согласно этой схеме Australopithecus africanus являлся нашим прямым прародителем, занимая почетное место в основании родового дерева. Порядка 700–400 тысяч лет назад африканус якобы развился в более прогрессивное, но пока еще вполне обезьяноподобное существо Homo erectus, то есть, в человека выпрямленного, получившего статус «Homo» исключительно ради эволюционной преемственности. Ведь австралопитек был еще почти полной обезьяной с намеком на человеческие признаки, а шедший сразу за эректусом неандерталец был уже вроде как человеком с остатками обезьяньих признаков. Поэтому Homo erectus был назначен переходным звеном меж австралопитеком и Homo neanderthalensis, неандертальцем. Этот неандерталец якобы произошел от Homo erectus не далее как 100 тысяч лет назад. А 30 тысяч лет назад неандерталец превратился в кроманьонца, нашего непосредственного прародителя. Если не рассматривать подробно боковые тупиковые ответвления от австралопитека африкануса в виде робустной линии («массивных» австралопитеков) и нюансы, связанные с вариантами наименования таксона H. erectus, то именно такова была филогения на начало шестидесятых.
 

2.

Итак, в послепилтдаунские годы отношение к Африке у антропологов резко изменилось. Разумеется, что это было связано еще и с послевоенными («новые перспективы»), и с постколониальными процессами – но если раньше антропологи искали неуловимого предка в Европе, Индии и Индонезии, считая Африку эволюционным аутсайдером, то теперь свою «реабилитационную» роль сыграло еще и обилие африканских находок. Фрагменты австралопитеков стали находить десятками не только в рэймондо-дартовских «фирменных» местах Южной Африки, но и на всей протяженности Восточноафриканского рифта.

Дальнейшая история трех десятилетий антропологии – это, без преувеличения, история конкурентной борьбы двух палеоантропологических групп, по сути, палеоантропологических школ – с одной стороны знаменитого английского семейства Лики, с другой – американца Дональда Джохансона из Института происхождения человека в Беркли. В этот период династия Лики большую часть времени трудилась в Олдувайском ущелье в Танзании, а Джохансон со своим коллегой Тимом Уайтом облюбовали для поисков место близ селения Хадар в Эфиопии.

В течение поисковых сезонов 1973–1975 годов Джохансон и Уайт нашли в Хадаре в общей сложности 250 фрагментов обезьяньих окаменелостей. Но одна находка оказалась явно примечательней других. В 1974 году во впадине Афар (впоследствии давшей имя новой разновидности Australopithecus afarensis) Джохансон обнаружил частично сохранившийся скелет австралопитека, каталогизированный как AL 288–1, но более известный как «Люси», с оценочным возрастом 3,4 миллиона лет. Люси погибла во время какого-то катастрофического события – тело было изуродовано так, что даже кости таза оказались раздробленными еще во время гибели или спустя самое незначительное время; труп обезьяны как будто перемалывало в какой-то каменной мясорубке. Останки были найдены вмурованными в скальную породу на высоте 30 метров над нынешним уровнем реки Аваш, что говорило о значительном изменении рельефа местности с той поры или чересчур бурном потоке водного источника. Находка Люси явилась двойной удачей – впервые были найдены относительно полные (40%) скелетные останки австралопитека, да еще столь древний возраст находки позволял присвоить ей звание нового основателя человеческого рода, смещая с верхней ступеньки пьедестала более молодого австралопитека африкануса.

Скелет Australopithecus afarensis AL 288-1 (Люси)

.

Можно предположить, что это накладывало на нового кандидата серьезные обязанности. Какими ожидаемыми качествами должен был обладать новый основатель семейства, чтобы именоваться гоминидом? К этому времени в антропологии уже была сформулирована так называемая «гоминидная триада» – три жестких условия, соответствие которым позволяло отнести любое обезьяноподобное существо к прямым предкам человека, то есть к гоминидам. Этот своеобразный фильтр пропускал «в гоминиды» лишь тех, кто обладал:

1. Развитым мозгом;

2. Умением изготовлять орудия труда;

3. Вертикальной походкой.

По мысли эволюционистов существо именно с таким набором признаков должно было лежать на человеческой линии, постепенно эволюционируя в направлении современного человека. Разумеется, что по объему мозга новый кандидат в предки должен был превосходить известных человекообразных обезьян. Но, судя по сохранившейся челюсти и нескольким обломкам черепа, Люси этого прогрессивного качества отнюдь не демонстрировала. При жизни Люси имела рост чуть более метра, вес чуть более 30 кг, и объем мозга в пределах сугубо обезьяньего – 400420 см3. Ни о какой орудийной деятельности, разумеется, речи тоже идти не могло. Однако впоследствии, описывая свои первые впечатления от Люси, Джохансон уже искренне удивлялся тому, что поначалу едва ли не «забраковал» своего гоминида, по многим признакам (в частности, по строению зубов) увидев в нем стопроцентную обезьяну:

«В отношении Люси я не колебался. Она была такой необычной, что вопрос о ее принадлежности к роду Homo вообще не мог возникнуть. Слишком миниатюрная, с очень небольшим мозгом и челюстями «неправильной» формы, Люси попросту не была человеком. Ее как будто бы примитивные особенности (то есть, впоследствии оказавшиеся якобы не таковыми. – А.М.) настолько бросались мне в глаза, что я был склонен считать примитивными и другие черты в строении ее зубной системы, рассматривать их как свидетельства близости не к человеку, а к обезьянам» (Джохансон и Иди, 1984).

Разумеется, Australopithecus afarensis (и, в частности, Люси) формально никогда не был отнесен к роду Homo и не считался человеком. Упор на строение зубов Джохансон поначалу сделал как бы по инерции – хадарских австралопитеков он всегда прежде относил к безусловным обезьянам, которых изучал в большинстве случаев лишь по обломкам челюстей. Но эволюционные антропологи поняли, что на этот раз пойманную за хвост удачу они не отпустят. Что ни обезьянье строение зубов Люси, ни ее обезьяний мозг, ни ее тело, ни ее нулевые орудийные способности не помешают встроить это существо в генеалогическое древо человека. Впервые, опираясь уже не только на зубной и черепной, но и на скелетный (постчерепной) материал, «предковый» акцент можно было сделать хотя бы на одном так называемом прогрессивном признаке, якобы бесспорном показателе начавшегося очеловечивания обезьяны – возможном прямохождении Люси.

Ведь этот скелет, впервые столь полный, уже сам по себе был эволюционным призывом, руководством к действию. После всех теоретических рассуждений о прямохождении австралопитеков перед исследователями на столе лежало нечто вполне материальное, готовое, так сказать, для отыскания в нем настоящего, физического подтверждения прежних теорий. Антрополог-анатом Оуэн Лавджой из Кентского университета Огайо, реконструировавший опорно-двигательный аппарат Люси, написал позже о тонкостях его восстановления:

«Хотя скелет был далеко не полный, в нем сохранилось намного больше деталей, чем в аналогичных ископаемых находках, в частности многие кости нижних конечностей, одна из безымянных костей, которая в паре с другой такой же составляла таз, а также неповрежденный крестец (сросшиеся позвонки в задней части таза)» (Лавджой, 1989).

Читатель, не знакомый с ситуацией, конечно, сделает заключение, что исследователь располагал достаточным для своих последующих выводов материалом? А между тем «многими костями нижних конечностей» Лавджой именовал всего лишь несколько костных фрагментов, не столько несущих какую-либо информацию, сколько открывающих простор для фантазий об анатомии и пропорциях этих нижних конечностей, учитывая отсутствие обоих коленных суставов и стоп. А что такое «безымянная кость, в паре с другой составляющая таз»? Речь, конечно, идет о подвздошной кости – «козырном» фрагменте скелета Люси. Кажется, картина достаточно благостная – бери подвздошную кость и реконструируй таз… Но далее мы узнаём от Лавджоя подробности того, что представляла собой эта подвздошная кость в реальности:

«…Прилегавшая к нему (крестцу. – А.М.) подвздошная кость была сломана и частично разрушена; она состояла из 40 отдельных фрагментов, сцементированных в единую массу матричной породой камня, в которой она сохранилась. Нередко ископаемые кости, найденные в таком состоянии, могут быть разделены на фрагменты, а затем восстановлены из кусочков, как в картинке-загадке. Обломки безымянной кости Люси, однако, нельзя было отделить, не повредив их. Тогда я сделал слепки с каждого костного фрагмента и соединил их, как того требовал анатомический порядок; восстановленная безымянная кость была затем скопирована в зеркальном отображении, чтобы получить симметричный ей экземпляр. В результате был целиком реконструирован таз одного из предшественников человека, жившего почти 3 миллиона лет назад» (Лавджой, там же).

.

Фрагмент тазовой кости Люси, восстановленный Лавджоем. Фото: www.boneclones.com

Фрагмент тазовой кости Люси, восстановленный О. Лавджоем
из сорока разрозненных частей

Частично разрушенная кость, состоящая из сорока отдельных фрагментов – пожалуй, так выразится может только эволюционный антрополог-оптимист... Впрочем, ничего удивительного, если вспомнить, что мы имеем дело не с фактами, а с «философией». Потому что из фразы Лавджоя – «в результате был целиком реконструирован таз одного из предшественников человека» – становится понятно, что свои знания об «истинном статусе» Люси исследователь получил еще до извлечения из скальной породы этих сорока сцементированных фрагментов. Даже более того – без всякого извлечения их из породы. О том, что Люси является нашим предком, Лавджой, понятно, узнал не в результате кропотливого исследования, а из самого надежного своего источника – из положений и догм теории эволюции.

С сорока фрагментов подвздошной кости, которая сама была лишь небольшим фрагментом обезьяньего таза, Лавджой сделал фрагментарные слепки (так как большая часть обломков оставалась неизвлеченной). Скрытые в кусках матричной породы недоступные «пазлы» он просвечивал рентгеновскими лучами с двух сторон и воссоздавал в виде новодела по полученному чертежу. Все нестыковки между фрагментами, а также отсутствующие части Лавджой заполнял «заплатками» из специального вещества вроде алебастра, пока, в конце концов, не добился требуемой формы подвздошной кости, которая затем была дофантазирована до размеров целого таза – на вид вполне «прогрессивного», похожего на шарообразный человеческий, но пропорционально более короткий. Кстати, в дальнейшем антрополог всегда говорил (а с его слов эта байка стала у эволюционистов расхожей), что «таз Люси на редкость хорошо сохранился».
 

3.

Эффект, произведенный первым выходом Люси в свет, оказался ошеломляющим даже для видавшего виды эволюционного сообщества. Смею утверждать, что последовавшая затем столь долгая и крепкая привязанность эволюционных антропологов к невыразительным, между нами говоря, австралопитекам – привязанность, докатившаяся иногда и до нынешних времен, – уходит своими корнями именно в счастливое состояние тех дней, в воспоминания о том кратком якобы победном периоде. Вся прежняя картина с австралопитеками африканусами в мгновение ока стала банальной и невыразительной. Отныне здесь всё обещало быть по-другому, по-настоящему, всерьёз. Находка прогрессивного прямоходящего предка возрастом в целых 3,4 миллиона лет психологически воспринималась как неожиданно свалившаяся удача, победа, которой, «честно говоря, и не ждали». Эволюционистам на секунду с холодком под сердцем показалось, что они и вправду нашли то, что так долго искали.

Свою версию нового предка Джохансон, Уайт и Лавджой закрепили чем только могли. Еще за год до находки Люси Джохансон обнаружил два фрагмента «беспризорного» коленного сустава неизвестного гоминида (AL 129–1a и b), отстоящих от места главной находки на 2,5 км и залегавших на 60 м глубже. Хотя в одном из отчетов Джохансон специально указывал, что найденный сустав не принадлежит Люси, эта находка в итоге была также пришита к делу о прямохождении нового «предка». Несмотря на то, что даже временнáя разница между двумя рассматриваемыми существами по эволюционной шкале составляла до 400 тыс. лет, сустав от другого австралопитека был приписан Люси по аналогии, в качестве «параллельной» реконструкции части ее скелета[2].

Во всей этой истории с обезьяньим предком впервые главную роль сыграла тотальная популяризация нового образа, лихо закрученная как самими учеными, так и СМИ. Годом позже Джохансон нашел в Хадаре множество костных обломков, оставшихся от 13 индивидуумов Australopithecus afarensis (общий коллекционный номер AL 333). Если раньше обезьянью самку по имени Люси ожидала судьба хоть и сенсационного, но при этом сугубо научного экспоната, то теперь находку новой партии австралопитеков повернули, так сказать, лицом к народу, навстречу пожеланиям общественности, заинтересованной в подробностях личной жизни наших предков – из крайне скудных костных обломков для Люси был воссоздан спутник жизни по имени Лаки. То, что Лаки был моложе своей подруги на эволюционные 200 тысяч лет, читателей научно-популярных журналов и потребителей кинопродукции BBC ничуть не смущало. Новый миф о первой семье и о первых отношениях наших предков сделал Люси суперзвездой антропологии. Точное количество иллюстраций, статей и кинофильмов о Люси и Лаки не поддается исчислению. В одном случае они представали романтической парой, в другом случае сама Люси была трогательным символом материнства, представая перед умиленными домохозяйками с ребенком на руках, собирающей то ли букеты цветов, то ли пропитание на фоне дымящихся вулканов и пасущихся жирафов.

Подборка изображений из научно-популярных журналов. Фото 1. Люси и Лаки Подборка изображений из научно-популярных журналов. Фото 2. Люси с ребенком на руках Подборка изображений из научно-популярных журналов. Фото 3. Люси и ее чадо оставляют следы на пепле в Лаэтоли Подборка изображений из научно-популярных журналов. Фото 4. Семья: Лаки, Люси и их чадо

Созданный миф позволял складывать в эту копилку по имени «Люси» все новые факты. В 1978 году археолог Мэри Лики обнаружила в Олдувайском ущелье, в Лаэтоли, отпечатки человеческих следов, сделанных по ее оценкам 3,6 млн. лет назад. Из-за аномально древнего для Homo sapiens возраста следы, разумеется, ни при каких условиях нельзя было признать человеческими. По имеющейся доброй традиции их нужно было игнорировать и как можно быстрее забыть, но то, что у найденной четырьмя годами раньше Люси отсутствовали стопы, повернуло эволюционную мысль в новом, еще одном неожиданно счастливом направлении. Логика эволюционизма оказалась здесь традиционно круговой – так как 3,6 млн. лет назад в Олдувае люди современного анатомического вида наличествовать не могли, то следы в лаэтолийском пепле принадлежат австралопитекам типа Люси. Отсюда следует, что Australopithecus afarensis по уровню двуногой локомоции ничем не отличались от современного человека, а их стопы, отсутствующие у скелетных останков Люси, имели вполне современную человеческую анатомию!

В дальнейшем, когда заходила речь об австралопитеках, неискушенные слушатели принимали за чистую монету («научно доказанный факт»), будто австралопитеки имели таз, суставы, стопу, а также в целом походку практически неотличимые от таковых у современного человека. Благодаря Люси и мифу, созданному вокруг Люси, аргументы эволюционистов долгое время были просто непробиваемы – ведь австралопитеки представлялись уже если не полными людьми, то по сути лишь несколько более примитивной формой человека, разделяющей с нами практически всю анатомию. От «чистой» обезьяны, каковой Люси была при своей находке, она быстро доросла в сознании эволюционистов до солидного «обезьяночеловека». В целом у Джохансона и Лавджоя получился такой предок человеческого рода, о котором раньше можно было только мечтать.
 

4.

Сегодня некоторым читателям может показаться даже странным, почему именно прямохождению Люси было уделено так много внимания. На этом признаке свет буквально сошелся клином для двух противоборствующих сторон – дарвинистов и их противников из лагеря креационистов. Разумеется, по эволюционной логике прямохождение было необходимой стадией, которую не могли миновать четвероногие обезьяны на пути к человеку. Но могло ли само по себе возможное прямохождение обезьяны быть безусловным свидетельством именно эволюционных процессов?

Легко выносить свои оценки, глядя на любую схватку по прошествии лет, но в ту пору обе противоборствующие стороны этим вопросом даже не задавались. В дебатах эволюционистов с противниками имела место, кажется, банальная подмена тезиса, когда доказательство или опровержение прямохождения обезьяны становилось равным подтверждению или опровержению статуса этой обезьяны как нашего эволюционного предка в целом. И как следствие, креационисты попали в странную психологическую ловушку – отныне горячо отрицать прямохождение Люси они были обязаны уже принципиально, а корректировка своих взглядов под «давлением» фактов воспринималась едва ли не как сдача важнейших позиций.

Но позиция креационистов в этом деле была не главной. Ведь, как известно, никто не разоблачит эволюционизм лучше самих эволюционистов, хотя для этого всегда, к сожалению, требуется некоторое время. Поскольку главным признаком нашего родства с Люси считался отнюдь не интеллект, а лишь строение тазовой части обезьяньего скелета, то неудивительно, что на два десятилетия вся борьба развернулась именно вокруг него.

Хочу сразу обратить внимание читателя – я не ставлю своей целью опровержение прямохождения Люси, равно как и прямохождения любого другого гипотетического человеческого предка. Была ли Люси в реальности прямоходящей или нет – нас, скажем так, пока не интересует. Сейчас мой рассказ именно о том, как эволюционное сообщество и, в частности, Оуэн Лавджой пытались фальсифицировать это прямохождение, считая его единственным обоснованием (а позже – единственным спасением) их общего «предкового» замысла.

Чтобы понять логику Лавджоя, для начала следует сказать пару слов о механике прямохождения, так называемом бипедализме. У четвероногих обезьян в вертикальном положении бедренная кость находится параллельно осевой линии тела, шейка бедра выражена слабо, а всю нагрузку принимает на себя массивная головка бедренной кости, «утопленная» в тазу и прижимаемая к нему специальными противодействующими («прижимающими») мышцами – абдукторами. При попытке двигаться на двух конечностях обезьяна испытывает определенный дискомфорт – ее шаг получается шагом «враскачку», так как центр тяжести у обезьяны при попытке выбросить одну ногу вперед не совпадает с площадью опоры той ноги, на которой она при этом балансирует. У человека проблема вертикальной балансировки тела решена за счет так называемого вальгусного угла бедра – выраженного угла между бедренной и большой берцовой костями. Бедренная кость человека в верхней части имеет г-образную форму за счет удлиненной шейки, как бы «держащей» ее на расстоянии от таза и направляющей бедренную кость под углом к большой берцовой кости (и осевой линии тела). При такой анатомии опорно-двигательного аппарата центр тяжести тела при ходьбе всегда оказывается в границах площади стопы опорной ноги, оставляя другой, свободной ноге определенное время и возможность для маха вперед. Понятно, что тазобедренный сустав у человека при этом является достаточно мощным, а шейка бедра находится под углом к бедренной кости, чтобы испытывать нагрузки не на излом, а лишь на сжатие.

Казалось бы, по этой логике любой из приматов с удлиненной шейкой бедра должен трактоваться как существо прямоходящее. Но наша обезьяна преподнесла исследователям в числе прочих еще одну любопытную загадку, о которой адепты старались никогда особо не распространяться. Дело в том, что Люси имела шейку бедра пропорционально более длинную, чем у человека, но при этом – «слабый», небольшой бедренный сустав. Получалось, что нагрузки на сустав у Люси были «обезьяньи», а шейка бедра более «человеческой», чем у самого человека. В самой конструкции такого узла опорного аппарата содержалось противоречие – чтобы при ходьбе стабилизировать таз в момент, когда тело поддерживается только одной ногой, Люси должна была иметь отводящие мышцы (абдукторы) пропорционально более мощные, чем аналогичные у человека. Что было с этим делать? Для того, чтобы подогнать анатомию бедренной кости Люси под прямохождение, Лавджою пришлось как бы растянуть таз Люси по горизонтали. Чтобы «спасти» ее столь длинную шейку бедра от разрушения при гипотетической вертикальной ходьбе, угол наклона бедра к осевой линии тела Лавджою пришлось также определить уже не в 9° как у человека, а более 15°. Сказавшему «а» пришлось говорить и «б» – ученый соорудил гипотетическое существо, тазовые мышцы которого по сравнению с нашими имели больший выигрыш в силе (чтобы для стабилизации таза при более «разнесенных» в сторону ногах компенсировать соответствующее усилие). В конце концов эволюционный тезис о том, что австралопитеки ходили вертикально, вынудил Лавджоя заявить, что Люси была лучше приспособлена к хождению на двух ногах, чем современные люди.

Как известно, подобное тянет за собой подобное. Чем дальше, тем больше выходило, что Лавджой из-за своей «философии» создал не реконструкцию предка, а обезьяну-франкенштейна, которая «взяла его за руку» и потащила за собой по всем кочкам дальнейших противоречий.

В результате всех этих восстановительных экзерсиций вылезло одно весьма нежелательное, даже антиэволюционное, свойство – не только опорно-двигательная, но и «родовая механика» у древней обезьяны оказывалась более совершенной, чем у современных женщин. То, что Люси, согласно Лавджою, была лучше людей приспособлена к прямохождению и при этом еще и безболезненно рожала свое потомство, находилось в вопиющем противоречии с эволюционной логикой, согласно которой все «прогрессивные» изменения являются необратимыми. Получалось, что таз современной женщины, хуже чем у «предка» соответствующий функциям родов и прямохождения, является более примитивным. Неубедительным было даже объяснение, что для приспособившихся к прямохождению австралопитеков роды «мелкоголового» потомства «оказались еще приемлемыми» (рассуждение Лавджоя), а вот анатомия женщин Homo не смогла подстроиться под новый прогрессивный признак – увеличившуюся голову человеческого плода. Причем, надо отметить, увеличившуюся в 2–2,5 раза H. erectus) и увеличившуюся достаточно «внезапно». Выходила какая-то карикатура на эволюцию – с точки зрения ее «законов»[3] произошел не прогресс, а откровенная деградация, ибо в результате этого «прогресса» у людей появился смертельно опасный признак, резко уменьшающий выживаемость вида. А естественный отбор в этой ситуации вообще оказался столь тупым и «неразборчивым», что пропустил его – в течение еще нескольких миллионов лет до того, как начать этим мозгом «думать», большеголовые Homo рождались через неприспособленный для этого таз, видимо, как некая дань неведомым эстетическим вкусам естественного отбора…
 

5.

Но «всему хорошему приходит конец». После более чем десятилетнего триумфа идея очередного человеческого предка начала стремительно разваливаться. Дальнейшие исследования скелета Люси выявили ее сугубо обезьянью анатомию. По морфологии черепа, объему и строению мозга Люси, как уже было сказано, никаких прогрессивных признаков не демонстрировала. Анатомы Окснард, Штерн, Сасмен, Шмидт, Филдсмен, Макгенри и другие (все эволюционисты) с учетом новых находок детализировали множество физических признаков Люси, идентичных таковым у современных древесных обезьян. Лопатка, плечевая и локтевая кости, позвоночник и грудная клетка Australopithecus afarensis были описаны как специализированные к древесному образу жизни и умению афаренсиса быстро карабкаться по стволу дерева, висеть на руках и совершать акробатические движения[4].

Таким образом, свидетельство «верхней половины» Люси не совпадало со свидетельством нижней половины, куда были приписаны сочиненный Лавджоем «почти человеческий таз», подсмотренная на стороне (в отпечатках Лаэтоли) «почти человеческая» стопа и сустав неизвестного гоминида, найденный в 2,5 км от Люси и интерпретированный так, чтобы подходить под ее «прямохождение».

Это было первым серьезным ударом по «предковой» репутации Люси. Получалась гротескная картинка, как в стихотворении Маяковского «Прозаседавшиеся» – от самых вершков и до пояса Люси была живущей в ветвях обезьяной, а от пояса и ниже демонстрировала практически человеческое существо, твердой поступью идущее или бегущее по африканской саванне. Могла ли существовать такая химера в реальности? Эволюционизм, по обыкновению скользкий и ловкий на «объяснения», казалось, поначалу смог изобрести очередное «объяснение» именно «для этого случая». Большинство эволюционистов как бы не увидели в этой эклектике никакой проблемы, заявив, что именно такой и должна быть переходная форма. Решено было считать, что австралопитеки, жившие в открытых саванных ландшафтах и подвергавшиеся давлению отбора, адаптировались к новому способу передвижения, сохраняя при этом анатомию существа, жившего когда-то на деревьях. Сасмен и Штерн, например, отмечали сугубо обезьяньи черты Люси, но при этом, беря в расчет «творчески осмысленные» Лавджоем тазовые кости, вынуждены были делать нерешительные выводы о некоей «комбинации черт», заявляя, что «…по нашему мнению, A. аfarensis очень близок к тому, что называется «отсутствующим звеном». Антрополог Ричмонд, удивляясь тому, что Люси имеет явно выраженные признаки четырехногого существа, называл их эволюционными остатками четвероногих предков Люси и т.д.

Но Оуэн Лавджой настаивал на сугубом прямохождении Люси еще и потому, что как анатом, понимал, что совмещение древесного образа жизни и полноценного прямохождения просто физически невозможно[5]. В истории «прямоходящего» предка впервые наступил некий момент истины. Пути назад ни у Лавджоя, ни у эволюционизма не было. Оставалось либо признать Люси древесной обезьяной с возможностью фрагментарного прямохождения (как у шимпанзе), либо существом абсолютно прямоходящим. Без «полного» прямохождения, с «походкой», мало отличной от походки шимпанзе, Люси, разумеется, абсолютно не устраивала эволюционистов.

В 1983 году анатом Шмидт с учетом новых данных вторично восстановил грудную клетку Люси. Она оказалась воронкообразной (конической) формы, в отличие от цилиндрической человеческой – то есть не только обезьяньего типа, но и несовместимой с «настоящим» прямохождением, признания которого требовал Лавджой. С учетом формы лопатки новая реконструкция свидетельствовала о том, что передвижение с поднятыми руками было для Люси наиболее естественным, при том, что сами руки были столь же мощными, как у современных древесных обезьян, приспособленных к лазанью по деревьям и движению с помощью брахиации (перехватывания веток руками). Впервые «в массовом порядке» в глазах научного сообщества эти факты переместили Australopithecus afarensis в разряд шимпанзеподобных, полудревесных, «фрагментарно прямоходящих» обезьян.

Недостающие части скелета Люси – стопа и запястье также были восстановлены и описаны на основании других находок этого же вида. В связи с их явным обезьяноподобием «отпали» многочисленные скульптурные подделки в музеях мира и иллюстрации в научно-популярных журналах, изображавшие Люси как существо с человеческими ступнями и кистями рук. Пальцы стопы афаренсиса в реальности оказались длинными и изогнутыми, с отведенным большим пальцем, приспособленным к точечному захвату – то есть понгидного типа, что также было несовместимо с «полноценным» прямохождением[6].

В скором времени по концепции двуногого предка был нанесен еще один удар – вестибулярный аппарат австралопитеков оказался также обезьяньего, а не человеческого типа. В 1994 году Фред Спур с командой провел сканирование отпечатков полукружных каналов целого ряда ископаемых черепов и сделал внешне осторожный, но внятный вывод о прямохождении австралопитеков – «если наличие ушных каналов функционально связано с современным человекоподобным обязательным бипедализмом, то по крайней мере в этом отношении вестибулярный аппарат австралопитеков не был приспособлен к данному типу локомоторного поведения».

Дональд Джохансон на раскопках в 70-е годы ХХ века

Дональд Джохансон в наши дни

Дональд Джохансон на раскопках в 70-е годы (вверху) и в наши дни (внизу). Нижний снимок, на котором мэтр раскладывает позвонки Люси на стеклянном столе, напоминает фокус с предметами, повисшими в воздухе. По сути так оно и есть – ведь в истории с Люси Джохансон и К° показали всем изумленным зрителям большой фокус...

Оставалась еще надежда эволюционистов на другие якобы более человекоподобные, чем у современных обезьян, анатомические признаки Люси; вроде строения тазобедренного и коленного суставов, вальгусового угла бедра и т.д. Однако эти последние козыри, будучи рассмотрены на примере сегодняшних «живых» человекообразных обезьян, как раз и свидетельствовали против эволюционного сценария. Например, среди нынешних понгид по своей анатомии ближе других к человеку находится вовсе не шимпанзе, которого эвогенез называет нашим ближайшим родственником из живых приматов, а орангутан. У этого экстремала верхнего яруса, самого «вертлявого» из понгид, голено-бедренный вальгусный угол идентичен таковому у человека. Не зная, скажем, как выглядит живой орангутан, мы могли бы взять фрагменты его скелета, аналогичные найденным фрагментам Люси и увидеть, что некоторые параметры его опорного аппарата совпадают с человеческими. Если таковые параметры является ключевыми факторами в определении человекообразия, то нам немедленно следовало бы признать орангутана не только полностью вертикально ходящим, но и принадлежащим к прямым предкам человека! Но живой орангутан в качестве доказательства эволюционного антропогенеза нас отчего-то совсем не впечатляет. Чем же тогда вариант Люси лучше? Если мы в орангутане не хотим видеть «эволюцию» и антропогенез, то почему мы с пеной у рта отстаиваем его для Люси?

А если чуть серьезней, то все эти параметры, конечно, не имеют никакого «эволюционного» значения, а связаны лишь со специфическим образом жизни человекообразных обезьян. Посмотрите, как они ведут себя в живой природе, поминутно используя самые разнообразные способы передвижения и их комбинации. Они берут плоды и перебегают с ними в укрытие в вертикальном положении, переваливаясь на задних конечностях. Через мгновение, оставив плоды и буквально «упав» на передние конечности, они переходят на бег рысцой или галопом, затем кувыркаются по земле, подпрыгивают на месте и тут же молнией взлетают по стволу дерева на самую его вершину... У них без всякого плавного перехода сочетаются и энергичные прыжки, и мгновенное затишье, ленивая оглядка – и вновь кувырки, «ходьба на голове», обезьяний драйв... Надо просто понаблюдать за этими существами, чтобы понять очевидную вещь – ничего хуже движения, близкого к человеческой походке, для их образа жизни придумать невозможно. Человекообразные обезьяны таковы, каковы они есть – именно в неограниченности форм движения заключена их некая целостность, единство их физического устройства и образа жизни.
 

6.

Последние годы ХХ века оказались действительно последними для человеческого предка, который был предположительно адекватен лишь по третьему пункту философии эволюционизма, пресловутой «гоминидной триады» – прямохождению. Все громче становились тревожные голоса объективных ученых. Под давлением многочисленных фактов даже в официальных научных кругах начались брожения по вопросу прямохождения гоминид, генезис которого и эволюционный смысл сами по себе становились всё более туманными.

Почему изначально в австралопитековой парадигме акцент был сделан на прямохождении, понять можно. Логика эволюционизма тут проста – ищи в «перспективной» для дела эволюционизма обезьяне зачатки того, что в полной мере свойственно человеку. Но прямохождение обезьян – не только искусственно выдуманный «прогрессивный» признак. Чисто гипотетически, с точки зрения концепции творения, обезьяна могла быть сотворена уже прямоходящей (об этом скажем чуть позже). Но именно в эволюционном сценарии прямохождение со временем стало казаться все более запутанным, нелогичным и даже откровенно опасным «приобретением» эволюционирующей обезьяны. Однако, «сбагрить» это прямохождение куда-нибудь, уйти от его обсуждения просто так невозможно – эту стадию, как я уже упоминал, по эволюционному сценарию обезьяны должны были обязательно пройти.

Как быстро время меняет «научные» взгляды! Казалось, еще совсем недавно Джохансон мог победно констатировать в своих мемуарах, что в полноценном прямохождении австралопитеков больше не может быть сомнений. Казалось, еще вчера эволюционисты стояли насмерть, защищая «полноценно» прямоходящих австралопитеков, хотя тревожные нотки и звучали с каждым днем все громче. Незадолго до серии новых находок, свергнувших с пьедестала Люси и окончательно разрушивших стройное генеалогическое древо, историк науки эволюционист Л. Вишняцкий писал о проблеме бипедализма гоминид:

«Еще в середине шестидесятых годов, проанализировав имевшиеся в то время остеологические данные, Дж. Нэйпир пришел к выводу, что, по сравнению с человеческой, походка первых гоминид – австралопитеков – была физиологически и энергетически неэффективной, шаги короткими, «подпрыгивающими», с согнутой в колене и тазобедренном суставе ногой (Napier 1967:63). Ходьба на большие расстояния при таком строении таза и нижних конечностей могла оказаться невозможной. О несовершенстве локомоторного аппарата австралопитецин писал в те годы и В.П.Якимов (Якимов 1966:69–70). Впоследствии близкую позицию заняли многие другие антропологи (Ashton 1981:85; Tardieu 1981, 1990:494; Jungers 1982; Jungers & Stern 1983; Susman, Stern, Jungers 1984; Юровская 1989:172–173; Stanley 1992: 245–246; Spoor et al. 1994; Clarke & Tobias 1995; Macchiarelli et al., 1996), причем изучение новых материалов, полученных в последние десятилетия в Восточной Африке, привело ряд специалистов к убеждению, что, наряду с несовершенной еще двуногостью, ранние гоминиды сохраняли некоторые особенности скелета, связанные с древесным образом жизни, и, видимо, действительно, немалую часть времени проводили на деревьях (Prost 1980; Senut 1980, 1989; Tardieu 1981; Susman, Stern, Jungers 1984; Aiello 1994:399; Boaz 1997:133). Все это дает основания полагать, что первоначально прямохождение отрицательно сказывалось на приспособленности гоминид и ставило их, при жизни в открытой местности, в невыгодные условия по сравнению с близкими конкурентными видами, представители которых передвигались по земле – как, например, современные павианы, также населяющие преимущественно безлесные ландшафты – на четырех конечностях» (Вишняцкий, 1999).

В этом смысле приговор ведущих антропологов лично для Люси (правда, вынесенный уже в наши дни) был, по моему мнению, убийственным – при том «прогрессивном» строении опорного аппарата, который «предложил» Лавджой, она при вертикальной походке должна была тратить мышечной энергии в количественном выражении не меньше, чем современный взрослый человек (Wang и др., 2004). Но, учитывая ее физические параметры (рост 1 м, масса 30 кг), отношение затрат энергии к массе составляло бы для Люси величину практически невозможную.

Разумеется, что эволюционные антропологи из последних сил старались придумать причины, которые могли бы заставить обезьян подняться с четверенек, но даже самые смелые фантазии неизменно обходили молчанием главный вопрос – по какой бы причине ни пыталась обезьяна встать на задние конечности, она в самые сжатые сроки оказалась бы выметенной с лица земли железной метлой естественного отбора, так как, «не имея мозгов», теряла бы и в скорости движения, и в ловкости, и в расходовании энергии. В данном случае не спасали ни фантазии о внезапных мутациях (обезьяну каким-то образом  «заклинило» и она пошла вертикально), ни варианты с постепенными превращениями. Даже интуитивно более правдоподобным представляется другой сценарий – не австралопитеки должны были встать на ноги (чтобы только через несколько миллионов лет «задуматься» об изготовлении первых орудий из гальки), но именно первые гипотетические обезьянолюди должны были опуститься на четвереньки, чтобы «решить» все свои анатомические, физиологические и энергетические проблемы – хотя бы ту же проблему мучительных родов «большеголового» потомства. (Напоминаю – «большеголовость» которых несколько миллионов лет не имела по эво-сценарию никакой практической ценности). Именно то, что люди этого не сделали, как раз с большей вероятностью говорит о том, что они изначально были уже прямоходящими, а не произошли от прямоходящего «предка».

Но эволюционному антропогенезу со временем стала окончательно непонятна причина возникновения бипедализма у обезьян.
 

*  *  *

Новые технологии археологических поисков на рубеже наших веков привели к открытию предшественников самой Люси. Соревнование между антропологами разных школ, начавшееся в последнее десятилетие, привело к тому, что бипедия стала обнаруживаться у каждого нового «предка». Но в очередной раз эволюционные фантазеры попали в свои собственные ловушки, расставленные прежде для каких-то очередных «объяснений по случаю». Были или не были новые представители найденных древних «гоминид» прямоходящими, опять же, обсудим чуть позже. Но по тем признакам, которые эволюционисты придумали для подтверждения этой двуногости как сугубо «человеческой» черты, прямоходящим гоминидом из новонайденных не стал только ленивый, что было довольно абсурдным – непонятно, зачем эта двуногость гоминидам оказалась нужной вообще.

Если в свое время пилтдаунский череп жестко «указывал» на то, что обезьян к очеловечиванию привело резкое увеличение мозга, то в дальнейшем сценарий изменился прямо на противоположный. Будучи вынужденным использовать в своих фантазиях «мелкоголовых» австралопитеков, эволюционизм предложил считать, что обезьяна была изначально четырехногой и «безмозглой», пока ряд радикальных структурных перестроек не подтолкнул ее стать настоящим человеком. Оказавшись по какой-то причине в открытой безлесой саванне, австралопитеки якобы обрели прямохождение, которое очень кстати освободило им руки. Освободившимися руками австралопитеки якобы стали отмахиваться кольями и ветками от хищников, а затем и изготовлять орудия труда, что в комплексе с необходимостью «думать» (планировать действия, искать средства коммуникации с соплеменниками и пр.) привело к развитию их мозга и появлению первой примитивной культуры.

Но вот теперь вся эта схема (и без того логически порочная по причине «доказательства по кругу») летела в тартарары, рушилась. Мало того, что новонайденные предки Люси жили не в саванне, а в лесу (где у них, древесных обитателей, не было причин вставать на задние конечности), так еще вследствие проживания «в разных временах и пространствах» они подталкивали к выводу о независимом происхождении вертикальной походки на разных филогенетических линиях.

…Australopithecus anamensis, найденный в Кении в 1995 году, имел признаки двуногого передвижения 4 млн. лет назад. Существо по имени Orrorin tugenensis, найденный там же в 2000 году, якобы было прямоходящим 6 млн. лет назад. Признаки прямохождения демонстрировали и останки Ardipithecus ramidus (5,8 млн. лет, найден в 2001), и, вероятно, Sahelanthropus tchadensis (7 млн. лет, найден в 2002). С точки зрения эволюции получалось, что множество различных линий обезьян задолго до афарского австралопитека обладали этим «гоминидным» признаком независимо друг от друга, при этом их морфологические черты разной степени «прогрессивности» не находятся в какой-либо зависимости от их «прогрессивной» вертикальной походки. Но Люси (то есть, якобы наш прямой предок, Australopithecus afarensis), в этой компании выглядит совсем нелепо, поскольку, якобы обладая унаследованным от этих предков еще миллионы лет назад прямохождением, никак не использует этот бонус для какого-либо дальнейшего эволюционного развития. Имея такой системный «человекообразующий» фактор – по сути, пусковой механизм антропогенеза – Australopithecus afarensis на протяжении 2 миллионов лет существования не демонстрирует ни малейшего «приближения к человеку» – никаких увеличений мозга, никаких попыток инструментальной деятельности, никаких принципиальных морфологических изменений. Спрос с афаренсиса был невелик, покуда во дни его триумфа считалось, что он первым из гоминидов «пошел». Но теперь, когда «пошли» за него – и при этом задолго до него, – его прямохождение (как и прямохождение вообще) могло считаться таким же случайным, ни к чему его не обязывающим признаком, как у всех остальных свеженайденных гоминид-ходоков. Признаком, из которого «ничего не следует». Признаком, связанным лишь с определенным образом жизни, но отнюдь не с победным эволюционным движением в сторону человека.

…Напомню читателю еще раз – мои выводы относятся к гипотетической ситуации, допускающей, что Люси обладала полноценной вертикальной походкой, под которой я подразумеваю походку, близкую к человеческой. В реальности Люси была, что наиболее вероятно, обезьяной шимпанзоидного типа, могла передвигаться вертикально лишь на небольшие расстояния; может быть, чуть более устойчиво, чем шимпанзе – но уж ни о какой ее сугубо человеческой манере ходьбы говорить не приходится. Прямохождение прочих ископаемых обезьян является сегодня предметом жарких дискуссий разных антропологических школ, каждая из которых лоббирует исключительно собственного «первого гоминида».
 

*   *   *

На заключительном отрезке австралопитековой эпопеи эволюционизм в очередной раз был больно ушиблен рухнувшей на него его же собственной декорацией, сооруженной ранее специально для еще одного героя, о котором мы уже говорили – австралопитека африкануса.

Долгое время считалось, что Australopithecus afarensis является эволюционным предком A. аfricanus. Сам африканус, как мы помним, до поры до времени был известен лишь по отдельным черепам, обломкам челюстей и разрозненным костным фрагментам. При этом известные черты африкануса, казалось, совершенно законным эволюционным образом были более «человекообразны», чем черепá исторически более раннего афаренсиса.

Но последовавшие новые находки более полных скелетных останков A. аfricanus позволили сравнить эти два подвида австралопитеков более тщательно, а результаты проверки вызвали смятение в эволюционном лагере. A. аfricanus, живший миллион лет спустя после A. аfarensis, оказался по некоторым «гоминидным» параметрам гораздо примитивнее своего предка и находился гораздо ближе к человекообразным обезьянам, нежели к Homo (McHenry, Berger, 1998).

В сравнении с Люси, жившей гораздо раньше, африканус оказался еще в меньшей степени прямоходящим, руки его были еще длиннее, чем у Люси, а множество признаков свидетельствовало о преимущественно древесном образе жизни. Его череп, будучи поставленным в «сравнительный ряд», как это любят делать эво-антропологи, долгое время вызывал у них чувство глубокого удовлетворения и якобы безусловно свидетельствовал о промежуточном положении меж более «примитивной» Люси и Homo. По сравнению с маленьким мозгом Люси и обезьяньей внешностью африканус уже мог похвастаться крупным и высоким, по-человечески округлым куполом черепа. Но вот теперь, с находками прочих частей скелета африкануса выходило, что опора на морфологическое сходство в очередной раз подвела эволюционистов.

Некоторые эво-антропологи пытались не обострять эту проблему, определив исторически «позднего» африкануса в параллельную тупиковую линию, но проблемы человеческого предка это никоим образом не решало. Впервые так четко обозначилась неприятная для эвогенеза вещь – Australopithecus afarensis, на которого эволюционизм более двух десятилетий возлагал свои надежды, оказался бесплодным существом, не оставившим какого-либо явно просматриваемого эволюционного потомства.

Всё смешалось в доме Облонских. Куда же было девать некоторые более «человеческие» черты африкануса при его общей более обезьяньей морфологии? Кто из двух австралопитеков стоял у истоков человеческой линии, если более примитивный африканус был моложе Люси? Эту раздвоенность эволюционного сознания, связанную с дутой псевдоантропологической дилеммой «афаренсис или африканус?», хорошо запечатлел в своей работе «История одной случайности» Л.Б. Вишняцкий:

«Остается предполагать, что либо A. africanus приобрел это сходство с поздними гоминидами параллельно, т.е. не будучи звеном филетической линии, ведущей к человеку (тогда на первый план в качестве возможного предка выдвигается A. afarensis), либо, наоборот, раннее приобретение A. afarensis человеческих пропорций конечностей[7] совершилось независимо и не является признаком, указывающим на филогенетическую связь этой формы с Homo» (Вишняцкий, 1999).

Такие выводы были лишь первыми трещинами, пробежавшими по фундаменту эволюционного антропогенеза, но они уже являлись предвестниками обрушения всего здания. Тогда еще не было так очевидно, что эволюционный боливар больше чем на одного седока не рассчитан, и подобные умозаключения не только оставляют эвогенез без каких-либо прежних «доказательств», но и просто откровенно режут под корень всю эволюционную методологию. С одной стороны, двойные стандарты эволюционизма это, конечно, хороший спасательный круг – подходящие признаки считать эволюционными, а неудобные относить к случайным параллелизмам. С другой стороны, подобная «методология» есть кратчайшая дорожка к пропасти, ибо если какой-то гоминидный признак способен возникнуть на пустом месте и «независимо», то и разговаривать не о чем, цена этому признаку – ноль, причём на всех линиях. О каких тогда эволюционных отношениях вообще можно вести разговор?

В апреле 1996 на ежегодной встрече Американской Ассоциации антропологов (American Association of Physical Anthropologists), один из ведущих специалистов по австралопитекам доктор Ли Бергер объявил, подытоживая свое выступление: «Можно констатировать, что мы удаляем Люси из генеалогического древа» (в оригинале: «kicking» – «пинаем», «даем пинка»).

Фактически, на этом историю Люси можно было бы считать законченной. Последняя надежда эволюционизма на восстановление эволюционной роли Australopithecus afarensis была еще связана с находкой 2000 года. Археолог И. Хайле-Селассие из Университета Беркли обнаружил в Эфиопии останки юной особи афарского австралопитека, казалось, снова воспламенившие в эволюционных сердцах забытые чувства. Экземпляр (DIK-1-1) возрастом 3,3 млн. лет по с.ш., представленный общественности в 2006 году (Alemseged et al., 2006), назвали «Селам» (на амхарском «мир»). Находка сразу получила и неофициальное имя – «Дочь Люси»[8], что происходит обычно лишь с экземплярами, имеющими, так сказать, дружественный эволюционный интерфейс. Поскольку на этот раз нашлось много новых, недостающих прежде деталей скелета, стало возможным прояснить большинство прошлых недомолвок. Сюрприза, конечно, не случилось – прежние выводы исследователей, установивших обезьяноподобие афарского австралопитека, окончательно подтвердились. Если неожиданности и были, то исключительно такового свойства, что выражается словами: «еще хуже, чем мы думали». Полностью сохранившаяся лопатка афаренсиса оказалась анатомически близкой к лопатке гориллы, с суставной впадиной, обращенной вверх, а не в сторону, как у человека. Сохранившийся фрагмент ступни с характерной обезьяньей анатомией окончательно закрыл вопрос о полноценном человеческом прямохождении. Руки с длинными изогнутыми пальцами подтвердили, что «древесные свидетельства верхней части» Australopithecus afarensis являются не остаточными признаками, унаследованными от былого образа жизни, а что именно древесный образ жизни для этой обезьяны был наиболее актуальным. Что касается наземного передвижения, то гориллоподобная лопатка неожиданно стала серьезным свидетельством ходьбы афаренсиса на четырех конечностях. Изучение костного лабиринта внутреннего уха «Селам» в 2006 году показало, что вестибулярный аппарат А. afarensis был абсолютно обезьяньим, близким к таковому шимпанзе, не содержал ничего, что могло указывать хотя бы на подобие человеческого прямохождения, и не позволял афаренсисам передвигаться как-то принципиально иначе, чем обычные обезьяны. В целом, найденный скелет закрыл вопрос об эволюционных бонусах афарских австралопитеков и со всей определенностью подтвердил прежние предположения противников обезьяногенеза, а именно – в Australopithecus afarensis не оказалось ничего более того, что есть в обычных обезьянах. Ни одного признака, позволяющего говорить о нем как о таксоне – человеческом предке.

DIK-1-1, Селам. Фото из журнала Nature

.

DIK-1-1, «Селам», 2007 г.

В довершение ко всему, исследования израильской группы профессора Иолиля Река в 2007 году привели к довольно неожиданному результату – нижняя челюсть афаренсиса по своим особенностям оказалась близка к массивному австралопитеку (парантропу), и в то же время продемонстрировала ряд признаков, как и в случае с лопаткой, свойственных горилле – двум существам, официально не имеющим отношения к происхождению человека (Rak et al., 2007). Поскольку, согласно Реку, соответствующая челюстная морфология гориллы уникальна и отделена от так называемых гоминидных форм (человека, шимпанзе, а также других австралопитеков и современных человекообразных обезьян), то австралопитеки afarensis и robustus, разделяющие эти признаки с гориллой, по заключению исследователей находятся в стороне от человеческой линии. Таким образом, окончательно подтвердились и предположения тех ученых, которые считали, что Australopithecus afarensis представляет собой отдельную от всех, уникальную ветвь, чья история закончилась «эволюционным» тупиком.

Отношение к новой находке и необходимость хоть как-то комментировать «пустое множество» стали классическим примером публичных попыток эволюционизма сохранить хорошую мину при плохой игре – судя по общему тону высказываний ведущих антропологов, слишком очевидно, что эта история вызвала в эволюционной среде глубокое разочарование[9]. Новость о «дочке Люси» не была подхвачена и раздута даже прессой, обычно готовой высасывать любые сенсации из пальца. Любопытно, что новую находку, действительно, столь очевидно закрывшую напоследок дверь за австралопитековым «антропогенезом», журналисты на этот раз – впервые! – не снабдили своими обычными бессвязными возгласами о сенсации. Не прошло и двух лет, как о находке фактически забыли. Психоделическая эпоха Люси, названной в честь психоделической песни «Битлз», завершилась окончательно.

...Так лопнул еще один мыльный пузырь. Сегодня весь многолетний проект «Австралопитек – предок человека» представляется лично мне не просто нелепым. Он безусловно заслуживает соединения своего имени с фирменным товарным знаком производителя фальшивых доказательств эволюции как «южнообезьяний Пилтдаун № 7». Именно потому, что раздувание этого мыльного пузыря было не ошибкой, а искусственной многолетней целенаправленной акцией.

*   *   *

 Конец первой части публикации 4 главы (части I-II).

Читайте продолжение: Глава 4. Ускользающая мишень (продолжение, часть III)

Перейти к списку используемой литературы


 


Примечания

1«...находками из Бодо, Ндуту, Сале, Салданьи и другими». – Сегодня череп Родезийского человека, как и перечисленные находки, отнесен к Homo heidelbergensis – искусственному полиморфному таксону, «автоматически» включающему в себя все человеческие останки из различных регионов мира примерно от 500 до 200 тысяч лет предполагаемого возраста, имеющие смешанные или мозаичные признаки разных подвидов Homo. [Вернуться к тексту]

2«...в качестве «параллельной» реконструкции части ее скелета». – Коленный сустав неизвестного вида австралопитеков, индексируемый как AL 129а и b, всегда вызывал горячие споры между эволюционными антропологами и их противниками, которые считали некорректным реконструировать бипедализм Australopithecus afarensis на толковании столь фрагментарной находки. Сам по себе сустав AL 129 имеет ряд «странностей». Например, неясно, почему часть, относящаяся к бедренной кости, значительно массивнее части, относящейся к берцовой. Сомнительно и происхождение человеческого сустава от сустава австралопитека – коленный мениск существа, обладавшего «полноценным» прямохождением, крепился к берцовой кости только в одном месте, в то время как у современного человека он крепится в двух местах. Угол между продольными осями диафизов двух костей не соответствует реконструкции таза Australopithecus afarensis, сделанной О. Лавджоем – у AL 129 угол меньше, чем у современного человека (Дробышевский, 2002), хотя согласно Лавджою, должен составлять почти вдвое больше, т.е. 15°. [Вернуться к тексту]

3«...Выходила какая-то карикатура на эволюцию – с точки зрения ее "законов"...». – Так называемый Закон Долло постулирует необратимость эволюционных процессов и в эволюционизме принят в качестве аксиомы. В широком смысле этот закон имеет сугубо идеологические, философские основания, так как без соответствующих умозрительных «запретительских» построений все утверждения о прогрессивном (усложняющемся, восходящем) характере эволюции просто не имеют смысла. [Вернуться к тексту]

4«...висеть на руках и совершать акробатические движения». – Современное описание упомянутых анатомических особенностей Люси (AL 288–1) и в целом афарских австралопитеков мы находим у палеоантрополога С. Дробышевского, убежденного эволюциониста:

«Грудные позвонки (австралопитеков Хадара. – А.М.) отличаются крайне вытянутыми в дорзовентральном направлении телами, что в большей степени похоже на понгидный вариант и совершенно нехарактерно для современного человека. В отличие от южноафриканских австралопитеков, кранио-каудальная удлиненность грудных позвонков у AL 288–1 была намного слабее, примерно как у обыкновенного шимпанзе. Остистые отростки грудных позвонков короткие, в отличие от понгид, однако их наклон слабый, практически идентичный таковому человекообразных обезьян и заметно меньше, чем у современного человека. <...>

Строение лопатки AL 288–1 по соотношению измерительных признаков больше соответствует таковому понгид, чем современного человека; например, угол между основанием ости лопатки и аксиллярным краем у AL 288–1 практически идентичен таковому человекообразных обезьян и намного меньше, чем у человека; угол между основанием ости лопатки и вентральным краем немного больше, чем у понгид, но при этом намного меньше, чем у современного человека (Larson, 1995). <...>

Плечевая кость AL 288–1 наименьшая среди известных А. afarensis; наибольшим размером (наряду с MAK-VP 1/3) выделяется AL 137–50. Морфология плечевой кости A. afarensis, также как и морфология лопатки, несколько более понгидна, нежели гоминидна (Larson, 1995), хотя разграничительная мощность морфологии плечевого сустава не очень велика. Величина торзиона плечевой кости A. afarensis, как и у A. africanus, лучше вписывается в размах значений африканских антропоидов, чем современного человека (Larson, 1996). На плечевой кости А. afarensis латеральный дистальный гребень для прикрепления т. brachioradialis, как и у шимпанзе и О. tugenensis, прямой, что, возможно, может быть признаком адаптации к древесной локомоции. <...>

Локтевая кость AL 288–1 длиннее плечевой. Возможно, локтевой сустав AL 288–1 обладал специализацией, подобной той, что наблюдается у человекообразных обезьян для хождения на фалангах пальцев; однако, форма локтевого отростка больше похожа на человеческую, отросток высокий, вытянутый, не обнаруживает латеральной расширенности, характерной для понгид. Лучевая кость AL 288–1 грацильная, обладающая множеством примитивных признаков: радиальная шероховатость направлена медиально, дистальный конец сильно изогнут медиально, а дорзальный край дистального конца выступает дистально, как у человекообразных обезьян, передвигающихся с опорой на фаланги пальцев. Также на лучевой кости можно отметить большой размер фасетки для ладьевидной кости и значительный угол ладьевидной фасетки к полулунной, значения которых промежуточны между значениями, характерными для четвероногих узконосых и африканских человекообразных обезьян. Комплекс строения дистальной части лучевой кости свидетельствует о хождении на фалангах пальцев рук AL 288–1 или ее непосредственных эволюционных предков (Corruccini et McHenry, 2001)» (Дробышевский, 2002) [Вернуться к тексту]

5«...совмещение древесного образа жизни и полноценного прямохождения просто физически невозможно». – При имеющихся признаках древесного образа жизни строение бедренного сустава Люси (ключевое «доказательство» ее бипедии) оборачивается убийственным доводом против ее «совершенного» прямохождения. Дело в том, что сама по себе хрупкая и длинная шейка бедра (как конструкция), обеспечивающая угол наклона кости бедра к осевой линии тела, выдерживает большие нагрузки главным образом за счет синхронного действия всех мышц. Весьма частые переломы этой кости в старческом возрасте являются не только следствием уменьшения плотности кости у пожилых людей, но также из-за ухудшения координации мускулатуры. Длинная же шейка бедра австралопитеков испытывала гораздо более сильные напряжения на изгиб, чем наша. Если бы Люси была «более совершенно, чем человек» прямоходящей и одновременно с этим лазала по деревьям, ее бедренная кость должна была оказаться пропорционально еще более массивной, чем у человекообразных обезьян и человека. Но при той анатомии, которая имеется у Люси, комбинация типа «древесная жизнь плюс совершенное прямохождение» являлась бы для нее фатальной – ни один из афарских австралопитеков не обходился бы в своей практике без перелома шейки бедра. [Вернуться к тексту]

6«...что также было несовместимо с «полноценным» прямохождением». –

«Изогнутость фаланг пальцев кисти AL 288–1 и AL 333 находится на границе вариаций гориллы, шимпанзе, бонобо и современного человека» (Stern et al., 1995, цит. по Дробышевский, 2002). «Степень изгиба фаланг стопы AL 288–1 и AL 333 находилась на границе вариаций гориллы, шимпанзе и бонобо (Stern et al., 1995). Большой палец стопы отведен довольно слабо (клиновидно-плюшевый сустав расположен во фронтальной плоскости, у Gorilla и Pan – косо), но все же сильнее, чем у Homo (Berillon, 2001). Медиальный продольный свод стопы хадарских австралопитеков, согласно различным реконструкциям, мог быть выражен, либо был плоский. Морфология стопы A. afarensis, как и других посткраниальных элементов, свидетельствует о разнообразии видов локомоции, использовавшихся этим видом; в этом отношении грацильные австралопитеки весьма своеобразны и отличаются как от понгид, так и от более поздних гоминид» (Дробышевский, 2004).

стопа Stw 573 (а) и ее реконструкция (б) по: Clarke and Tobias

Стопа австралопитеков известна также по более поздней, чем Люси, находке скелета Stw 573 из пещеры Стеркфонтейн в Южной Африке. С Дробышевский пишет:

«Здесь в 1978 г. был обнаружен наиболее древний австралопитек Южной Африки Stw 573, получивший также имя «Маленькая Нога» («Little Foot»). Находка представляет собой четыре сочлененных кости левой стопы от лодыжки до второго сустава большого пальца. Изначально останки были определены как принадлежащие мартышке, но в 1994 г., при пересмотре коллекций идентифицированы как кости австралопитека. Намного позже, в 1998 г. на месте первой находки были обнаружены остатки значительной части скелета: череп с нижней челюстью и зубами, позвонки, лучевая, обе берцовые кости. Находка была определена как A. africanus или, возможно, A. afarensis (Clarke et Tobias, 1995). Строение черепа типично для грацильных австралопитеков. Из особенностей посткраниального скелета характерно сочетание обезьяньих и гоминидных признаков в строении I метатарзалии. Большой палец стопы сильно отстоял от остальных, обладал значительной подвижностью и, возможно, был хватательный; стопа Stw 573, таким образом, была одинаково приспособлена и для бипедии и для лазания по деревьям» (Дробышевский, 2002).

На фото справа – стопа Stw 573 (а) и ее реконструкция (б) (по: Clarke and Tobias, Science 269: 521 524, 1995). Учитывая эволюционную веру, то бишь, уверенность в том, что стопа австралопитека имеет связь с человеческой, можно предположить, что в этой реконструкции обезьянья стопа по максимуму приближена к нашей. Тем не менее, существо с подобной специализацией к захвату предмета пальцем стопы вряд ли может обладать бипедией человеческого типа. Также невероятно, что следы в Лаэтоли оставили существа с подобной анатомией стопы. [Вернуться к тексту]

7«...приобретение A. afarensis человеческих пропорций конечностей...». – Разумеется, «человеческие пропорции конечностей» в данном случае есть лишь образное выражение человека, верящего в истинность эволюции. В реальности руки афарских австралопитеков короче, чем у шимпанзе, но длиннее, чем у человека. [Вернуться к тексту]

8«Находка получила и неофициальное имя – «Дочь Люси...». – Любопытно, что «Ребенком Люси» в 1986 году назвали поначалу и свеженайденный скелет хабилиса ОН 62. Ничем хорошим эти ностальгические самоцитирования, как мы видим, не заканчиваются. [Вернуться к тексту]

9«...эта история вызвала в эволюционной среде глубокое разочарование». – В качестве примера достаточно обратиться к дайджесту 2006 г. отечественного научно-популярного журнала «Вокруг Света». В комментариях исследователей находки и ведущих антропологов мира, собранных на страницах журнала, между строк легко читается настроение в духе «нужно сказать хоть что-нибудь хорошее об этой находке».

«Раскопками руководит эфиопский исследователь Зересенай Алемсегед. <...> В интервью немецкому телеканалу Sat.3 он назвал эту находку беспрецедентной в истории палеонтологии, а саму девочку – «древнейшими детскими останками». <...>

«В комментарии к сообщению о находке, опубликованном в том же номере Nature, не участвовавший в раскопках палеоантрополог Бернард Вуд (Bernard Wood) из Университета Джорджа Вашингтона отметил, что этот вид – «настоящий кладезь информации о ключевой стадии в человеческой эволюционной истории». Сотрудникам Зересеная Алемсегеда особенно повезло: они нашли останки ребенка. «А значит, у нас есть данные о характерных размерах и развитии каждого представителя вида», — поясняет он». <...>

«Несмотря на то, что останки еще изучаются, – пересказывает презентационную статью в «Nature» журналист, – доктор Алемсегед и его коллеги уже говорят о нескольких важных открытиях и новых археологических районах. Например, размер мозга найденной девочки был примерно таким же, как и у шимпанзе такого возраста — 330 кубических сантиметра. Но по сравнению с черепами взрослых видов Australopithecus afarensis относительно медленный рост мозга незначительно схож с человеческим».

В переложении на нормальный язык это послание ученого общественности звучит так – учитесь делать открытия на ровном месте и видеть эволюцию даже там, где ее нет. Поскольку мозг юной особи австралопитека оказался меньше ожидаемого, из этого был сделан совершенно спекулятивный вывод, что сей факт, возможно, говорит о более медленном росте мозга австралопитека по сравнению с человекообразными обезьянами, что отчасти близко к физиологии человека. Понятно, что мозг объемом больше ожидаемого тоже стал бы свидетельством эволюции. И в какой из наук возможно еще такое – незначительность сходства явлений является не опровержением, а едва ли не предметом гордости?

«В пресс-релизе Австралийского научного пресс-центра содержится высказывание профессора Питера Брауна (Peter Brown), специалиста по эволюции человека из австралийского университета Новой Англии. Он отметил, что это «замечательное открытие, сделанное блестящими учеными. После пяти лет упорного, тяжелого труда Алемсегед и его коллеги смогли сделать сообщение об интереснейшем открытии в эфиопской пустыне. Найденный ими скелет, сохранявшийся в песчанике на протяжении трех миллионов лет, предоставляет нам уникальную возможность пополнить свои знания о поведении, росте и первых прямоходящих предках человека».

Процитированный кусок, на мой взгляд, напоминает уже подзабытые отчеты советских руководителей на пленумах и съездах, когда говорить было не о чем, но что-нибудь говорить было нужно. Любопытно, что при отсутствии новых эволюционных данных и даже опровергающих фактах – тезис о предках человека сомнению не подлежит. (Напротив, у Брауна афарские австралопитеки отчего-то вдруг опять становятся «первыми прямоходящими предками»). Вот уж весьма информативное, замечательное, уникальное открытие.

«На месте оказалась и подъязычковая кость, отсутствующая у обезьян, – продолжает обзор статьи в «Nature» журналист «Вокруг Света». – У людей она играет важную роль в речевом аппарате, так что если «дочка Люси» и не умела еще говорить, она была уже в шаге от этого».

Несколькими строками ниже эта тема раскрывается:

«Такого же мнения (о важности находки. – А.М.) придерживается Колин Гровс (Colin Groves), профессор археологии и антропологии Национального австралийского университета: «Это выдающееся открытие. У нас теперь есть некоторые части, о которых мы раньше почти ничего не знали. Например, подъязычковая кость. До сих пор, ее находили только у одного ископаемого скелета. Но эта больше похожа на кость гориллы или шимпанзе, а значит и голос был громким и открытым как у обезьяны. Я бы хотел предположить, что его форма изменилась в человеческую, а затем и появился ранний язык».

Как говорится, и стоило ли копья ломать? «Голос был громким и открытым как у обезьяны» – это, безусловно, выдающееся открытие. Все остальное – даже не предположения, а, как всегда, заветные эволюционные желания.

«Другой особенностью (продолжается цитата из Гроувса. – А.М.) является впервые найденная полная лопатка. Она больше похожа на лопатку гориллы, чем шимпанзе или человека. Это указывает на то, что австралопитеки передвигались преимущественно на двух ногах, но при необходимости могли опираться на руки».

Вот они, эволюционистские смысловые подмены. Гроувс, вероятно, хотел сказать прямо противоположное, что, мол, к нашей прежней уверенности в прямохождении австралопитеков добавилась такая неприятная деталь, как хождение с опорой на руки... Но «как-то само», видимо, выговорилось другое. Здесь мы в очередной раз убеждаемся, что у хорошего эволюциониста любые факты свидетельствуют в пользу эволюции, даже прямо ее опровергающие (опять же, речь не о двуногости австралопитеков, а о логике аргументации эволюционистов).

Обзор из «Вокруг света» завершается на ноте надежды:

«Наиболее сложный вопрос касается способности к познанию. <...> И хотя за прошедшие пятьдесят лет природа разума стала намного понятнее (? – А.М.), мы по-прежнему не можем сказать, кто из предполагаемых предков человека обладал способностью к рефлексии. Не дает возможности сказать об этом и новое открытие, несмотря на всю его бесценную важность для познания».

Таким образом, судя по ключевым высказываниям, общее впечатление научного мира от находки можно выразить не просто словосочетанием «ничего нового», но, скорее, – «полное разочарование» («Вокруг света», Люди с прошлым, или скелеты в песке, 25.09.2006, сетевая версия). [Вернуться к тексту]
 

Конец первой части публикации 4 главы (части I-II)

Читайте продолжение: Глава 4. Ускользающая мишень (продолжение, часть III)

Перейти к списку используемой литературы

 



 

Российский триколор  © 2003–2016 А. Милюков. Все права защищены. Перепечатка данного текста допускается только с согласия автора. Revised: июня 09, 2016


Возврат На Главную  В Начало Страницы  Перейти К Следующей Странице

 

Рейтинг@Mail.ru