Алексей Милюков
 

Из цикла "Рассказы прошлого века", 1997

Когда-нибудь, позже, не сейчас, надо будет проиграть не битву с зеленым змием, но битву с домашними, признав, что они правы, а мы со змием – нет.

А пока можно еще замечательно напиться. Заметьте, дорогие мои – замечательно. Не угрюмо, не желчно и узколобо, но – феерически, в бесшабашном веселье, сыплющей искрами петардой закружиться в небе сумеречном!

Мне повезло и не повезло в том, что прежде отечественных «светских» сборищ и вечеринок я имел несчастье познакомиться с вечеринками европейскими. По безразличию к столу и выпивке они поначалу показались мне не во всем полноценными. Но если европейские тусовки были неполноценными, то наши отечественные оказались совсем уж варварскими, даже первобытными – на приемах и презентациях любого уровня – от попсово-эстрадных до правительственных – людей, готовых, казалось бы, и по-европейски общаться, и непринужденно шутить, и заводить новые знакомства, – этих людей всегда как будто подводило наличие стола. Стол был магнитом, тянущим к себе дьявольским искушением, отодвигающим на второй план всё прочее действо. Иное дело дружеские посиделки. Но тут... Эту публику снимало телевидение для всенародного обозрения, а они угрюмо, сосредоточенно, с сознанием нешуточности творимого дела – ели, жевали, запивали пережевываемое. Как будто впитав за десятилетие свободы кое-какие европейские манеры и успев уже достаточно побаловать свои желудки, они так и не выработали в себе привычку победить жадность к бесплатной еде.

Впрочем, оставим и Европу, и новый совок с сотовой связью. Ведь полноценно не отдохнешь душой ни там, ни здесь. Там я помирал со скуки, тут – скулы сводит от родной светскости; веселей было б уж напиться портвейну, бегать по крышам, срываться с водосточных труб и скатываться в овраги.

И вот вам, читатель, нескладуха пространственно-временного континуума: в XIX-ом веке, веке паутинной ажурности светского общения и воздушной легкости его балов и раутов – неприличным было напиться «в муку», «быть, как пальто», а в ХХ-ом веке, где можно всё, – нет уже боле ни балов, ни раутов, и, собственно, нет самого века XIX-го, минул давно, потерян безусловно.

Ах, как славно было бы сейчас побывать в ХIХ-ом!

Человеку для счастья нужно не так уж и много – всего-то бальная зала метров сто на сто, с антресолями и оркестром, люстрами и канделябрами, портретами по стенам, бархатными портьерами и навощеным паркетом. Чтобы двое друзей твоих, Юра Московский и Серж Первушин, были тут же (и тоже оставили на время свои ежечасные проблемы – скажем, поиск порошка для лазерного принтера и т.д.). Чтобы на улице было темно и мороз, а мы бы вошли в натоплепное парадное, напустив пара, и лакей, обращаясь ко мне, воскликнул бы:

– Пожалуйте шубу, барин!

Я бы мог возразить лакею: «Какой я тебе барин, браток?» – но, памятуя, что потомки его впоследствии рассядутся по всем райкомам и обкомам, а также исполкомам и всем отделам ЦК, и много добрым людям крови попьют и попортят, – то не стал бы. В отличие от русской интеллигенции, весь ХIХ-ый век испытывавшей вину перед народом (и в итоге убедившей-таки этот «народ» в своей интеллигентской неполноценности), я б сказал надменно, передавая трость и цилиндр:

– Доложи! Господа Московский, Первушин и Милюков прибыли! Пусть их просят!

И вот мы прошли бы через анфиладу комнат, а там уже и сама роскошная зала – как прорыв в другое измерение: ослепительный с непривычки свет, невиданный кубический объем гигантского пространства, рокот толпы, звуки музыки, танцевальные па контраданса, шуршание платьев. Нас встретили бы хозяева, граф с женой, и стайка их дочерей, стыдливо опускающих глаза во время знакомства и перфоманса.

И вот что бы я сделал в первую очередь, завершив обряд вежливости, – я бы незаметно прошел вглубь залы и выбрал бы себе место намеренно в стороне от всех, а именно – в тихом углу, подле одного из каминов и мраморной колонны, на плюшевом диване-козетке, повторяющей угол залы, за инкрустированным столиком на гнутых ножках, с канделябром и бутылкой пунша.

Всё. Тут мое место до конца вечера. Что б ни случилось, я не стронусь отсюда ни на миллиметр. Пусть другие выбирают места поближе к столу и дамам, у меня же – чутьё на такие вот тихие наблюдательные пункты, оазисы спокойствия и уюта «средь шумного бала».

У меня нет никаких планов на сегодня. Я буду лишь тихо растворяться в этой атмосфере, где плавно течет музыка, движутся пары и шуршат дамские кринолины – тут я у себя дома. Еще уютней, чем дома, чем у телевизора. Уютней, чем... Гм... А что может быть еще уютнее?

...Уютней, чем истопнику в котельной, который, поправляя накинутую на плечи телогрейку и стряхивая пепел с «Беломора», плавает в волне тепла и счастья, наблюдая за товарищами...

Впрочем, прочь истопника, если мы говорим о XIX-ом. Уют – это когда всё сошлось: нет ни сюжета, ни динамики, ни конфликта, чего же желать еще? Мой друг Московский обхаживал бы одну из хозяйских дочерей, намекая на будущий визит, Серж бы Первушин весомо, с достоинством, беседовал бы с хозяином о прибыли с акций, сумме и сроках погашения кредитов, предоставлении ссуд под залог и тонкостях расчета по векселям.

Впрочем, знаю я этих обормотов, с их ежечасными проблемами.

– Вы чем-то озабочены, Юрий? – спрашивала бы хозяйкина дочь, потупив глаза и нервно теребя край белой перчатки у локтя.

– Что вы, сударыня! Я в восторге от всего, – ответствовал бы Московский, – Если тут чего-то и не хватает, то только э-э... порошка для лазерного принтера! А так – всё великолепно, особенно вы.

– Да Бог с ним, с порошком для лазерного! – вырвалось бы у Сержа озабоченно, – Хотя бы чернил для струйного! Кстати, Юра, как ты насчет чего-нибудь струйного? Где тут у них, а?

– Ты в смысле выпить, или что-нибудь совсем противоположное? – шептал бы в ответ Московский.

– Тс-с... Вы же щас тут нас всех завалите, волки! – зашипел бы я на друзей.

Однако, и я был бы хорош, неожиданно тоже начав проговариваться.

– Как вам это бланманже? – спросила бы хозяйка.

– Восхитительно, графиня, – отвечал бы я, погодя выпивать очередной стакан пунша, – Но смогут ли ваши кухарки управлять государством?

(Эта шутка пошла бы по залу, была б кем-то записана, а позже, много времени спустя, ее в одной из своих работ на полном серьезе использовал бы Ильич, не считаясь с тем легким шутливым смыслом, который я в нее вкладывал).

А, впрочем, я был бы в стороне от всего, попивая пунш и наслаждаясь творящимся вокруг действом, его неповторимостью. Попробуйте меня разговорить – я ни одной из дам повода не давал, на танец не ангажировал, визитов наносить не обещал... Сегодня я не стал бы выкидывать какое-нибудь коленце, чтобы привлечь внимание, скажем, вон той барышни в сиреневом кринолине... Хотя...

Впрочем, нет. Нельзя заводить серьезных знакомств в XIX-ом. Есть, конечно, в этом некоторое свинство с моей стороны – не вживаться всею кожей в те времена, по которым путешествуешь, а быть лишь гостем, с чувством проходной необязательности всего – да уж тут ничего с собой не поделаешь. Меня бы совершенно не касались все эти проблемы современности: очередная война с мусульманскими доминионами, неплатежи по векселям, заложенные за долги имения и тотальное российское воровство управляющих.

– Кто тот таинственный молодой человек, в углу? Почему не танцует? – шептались бы девушки.

– Как вы, сударь, относитесь к войне на Кавказе? – спрашивали б люди постарше.

Я бы, выпивая очередной стакан пунша, на все вопросы отвечал вежливо, на французском, когда б знал его:

– Attendons un peu, on verra apres! *

И меня бы все больше и больше, с каждым стаканом пунша, разбирало чувство любви к окружающим людям.

Ближе к концу вечера, в одну из минут, я бы вдруг сладко зажмурился, улыбнулся и стал бы заваливаться на бок. Вот откуда это ощущение спокойствия, счастья и надежности – меня бы ловко подхватили под руки друзья, тихо бы подняли и тихо повели, чтобы не тревожить ни меня, ни последние пары, продолжающие веселиться – хорошо и комфортно было бы всем. Какое счастье – не плестись из гостей в ночь-заполночь по темной Москве, не проходить через турникеты в метро, не делать головоломные пересадки, то и дело очумело просыпаясь на соседней линии...

Нет, тут – другое. Ах, это восхитительно-блаженное состояние: я б еще не спал, но глаз бы уже не открывал!

– Человек! Портупею и шашку! – услышал бы я сквозь полудрему возглас Первушина, – То бишь, трость и цилиндр господину! И шубу, разумеется!

И было бы ощущение теплой, согретой у печи шубы, одеваемой на плечи, и несколько секунд мороза, и возня с погрузкой моего тела в карету, и стук захлопнувшейся дверцы, и друзья по бокам, подпирающие меня, и крик Первушина:

П-пашол! Командир, в Кузьминки!

Москва, 1997


------------------------------------------------------------

* – Подождем немного, там будет видно! (фр.).

* * *